Книга Терновий путь, страница 57 – Диана Чайковская

Акулина первым делом осмотрела люльку: ни игл, ни черноты вокруг, ни подброшенных даров – словом, всё у него хорошо, спит спокойно. Только Настасья, как в хату вошли, стала белее берёзы, а затем и вовсе к красному углу кинулась, принялась креститься страстно, как всякая старуха, которой сама Смерть в двери стучится.

— Ой, Боже! Ой, Боже! – приговаривала только, пшеничной косой тряся.

Чего только не бывает с молодыми матерями. Иные вовсе так с ума сходят, что в церкви ночевать готовы, лишь бы зло к подолу не прицепилось. Акулина тому не сильно удивилась – села себе на лавку, перекрестилась и снова призадумалась о золотой осени, о первых жёлтых листочках, что сменили клейкость на жухлость, об опустевших гнёздах и солнце, что катилось огненным шаром, а грело едва-едва.

Стало быть, и свет сжирает поступь безвременья, шаги зимы и морозные крылья, с которых сыпется снег.

— Грешна-а! Грешна-а! – причитала Настасья.

Казалось, вот-вот – и саму себя распнёт над иконами. Акулина лишь качнула головой, поправила седую прядку и спросила:

— Ну и што там за грех, а?

Она, конечно, не поп Михайло, но кому ещё жаловаться на женскую долю? Не у неё ли недавно покойных детей оплакивали, хотя тоже нельзя, а то воротятся, про тоску материнскую узнав.

— Не знаю! – вскинулась Настасья, заблестели слёзы на её щеках. – Только грех есть! Иначе она б не ходыла, не кормыла его, к грудям не прыжимала.

— Она? – подивилась Акулина.

— Дарьей звали при жизни, – шепнула она. – Ходила за Назаром, вбывалась, а потом вбылася. Теперь до дитя ходыть, кормыть его молоком чёрным, што твой платок. Ой, Боже, ой, горе! – а затем встала на ноги, подошла и снова упала на колени, только к подолу. – Поможи, баб Кылыно! Прогони мертвячку!

Вот оно, в чём дело! Вот тебе и нежданное гостеприимство, вот тебе и ночёвка, и ярмарка! Про Дарью с Назаром Акулина мало что слышала – так, шепталось бабьё, будто гулял он с ней вечерами, а потом забыл и дорогу к дому, и как звать-то. Ну да то бывает чаще, чем сорока с ветки на ветку перескакивает. Мало ли на свете девок, обиженных хлопцами по молодости? Повесилась Дарья – ну и то не редкость.

А вот чтобы мёртвая ходила к чужому дитёнку, да ещё молоком его поила… Нет, такого не бывало сроду! Не могло дитятко чужачку к себе звать, да связи меж ними никакой, разве что если сама Дарья…

Акулина сразу же прикусила язык, чтоб догадки не выказать. Если так, то сама Настасья знает, отчего является к ним мертвячка. Да вот беда: отвадить-то её непросто, особенно когда в хате никого не осталось.

— Переодевайся, – хмуро наказала Акулина. – Если хочешь, штоб ходыть перестала, скыдай рубаху, надевай порты и мужню вышиванку.

Ох, натворили они делов между двумя семьями! Пойди ж теперь, попробуй расхлебать, да ещё осенью, когда всякий заложный или воет, или разгуливает, листву и травы гнилью пачкая.

* * *

Где раньше вечер солому багрянцем окрашивал, теперь накрывала синева, тёмная, с редкими звёздами и щербатой луной. Она тоже побледнела, скинув позолоту. Видать, тоже первые заморозки дотянулись и припорошили инеем.

Угостилась Акулина печёной картошкой с мясом, поужинала, стараясь не глядеть лишний раз на Настасью, а затем улеглась на лавке, не сводя очей с порога. Сердце билось в пятках, спина, как назло, тоже заныла, напоминая: не нужно на твёрдом спать, а то хуже будет. Куда уж – казалось бы!