Онлайн книга «Терновий путь»
|
* * * — Вставай! Вставай, кому говорю! – крик обезумевшей Ксеньки летел по хате, разбиваясь о стены. Акулина сменила повязку на пылающем лбу Остапки, положила у изголовья побольше зверобоя, а в ногах рассыпала зёрна полыни. В закрытые створки стучался летний ветерок, нёс с собой запах хвои и речки, обещал зелень и пляски. — Тёплый ветер, – Остапко слабо улыбнулся во сне. – Тёплый ветер придёть и всё заберёть… — Спы! – строго наказала Акулина, не на шутку перепугавшись. Лександр тоже про тёплый ветер шептал – и что с ним сталось? Значит, не одна Огнея пожаловала в гости, не двое рук у неё, а куда больше. Ох, горе-горюшко! Как бы большой беды не сталось, как бы оно подальше ушло. — Какое «спы»?! – Ксенька подскочила к постели, оттолкнула Акулину, встала над Остапкой и принялась трясти его за плечи. – Просыпайся, лодырь! У, позор рода казацкого! Диды на том свете от стыда горять, а ты лежишь тут, трудыться не хочешь! — Побойся Бога! – не выдержала Акулина. – Он одной ногой на том свете, а ты всё о роде! Нет бы сына родного до сердца прижать, так ты ж сама его до могылы гоныш! Взбеленилась Ксанька, пошла на неё с кулаками, да не тут-то было. Смыкнула Акулина её за каштановую косу, хватанула за шею и к стене прижала, как крысу надоедливую. В этот раз в голосе звякнула сталь: — Бога побойся, говорю! И отпустила, вернувшись к Остапке. Ксенька отползла на лавку и затихла, то ли страху нахлебавшись, то ли вспомнив, что он не батрак, не крепостной, а сын ей всё-таки. Дура-баба, что с неё взять! Дрогнули створки прежде, чем распахнуться вширь. Порыв жаркого ветра ворвался в хату и принялся кружить над Остапкой, будто бы лаская. Напугалась Акулина, а через миг взяла себя в руки, перекрестилась и принялась снова наговаривать: — Сидыть Ирод в пекле, сторожить чертей, так и ты, Огнея, дочка Иродова, сторожи нечисть всякую, а живых не тронь. Как мёртвые от живых уходять, так и ты уходи до пекла, до Ирода, отца своего. Во имя Хрыста, Сына и Святого Духа. Аминь! Аминь! Аминь! А ветер хохотнул по-девичьи и полетел прочь, расправив крылья. В нос вдарило речными травами и гарью купальских костров. Снова тянет к мнимому лету, проклятая! Сжала Акулина Остапкину ручонку, мол, до последнего держать буду и не пущу, принялась втирать в ладонь горький отвар. За спиной зашлась в плаче Ксенька, раскинула руки над красным углом и легла крестясь. Вспомнила-таки! Только опоздали они обе. Ещё шире улыбнулся Остапка и выдавил: — Тёплый ветер… Иду! А затем смолк навсегда. Свечной огарок прогореть не успел, как тело похолодело, и Акулине пришлось закрывать мёртвые очи, хотя хотелось бежать к кринице и кричать во всё горло. Лихо! Лихо в деревню пожаловало, на детей покусилось, на самое святое, что было в домах! Пришли Иродовы сёстры о двенадцати головах, с летним ветром, грудным пламенем и ещё горой мук. От них, треклятых, спасу не было: захотели любую душу – забрали хоть в церкви, хоть у угла красного. А Ксенька, совсем обезумев, сорвала с головы платок, стала голыми руками пряди вырывать, и сыпались из её рта проклятья вперемешку с плачем. Сама виновата, что тут ещё скажешь! Акулина окинула её тяжёлым угрюмым взглядом и пошла прочь – кликать попа Михайла и мужиков, чтоб могилу свежую выкопали. |