Книга Терновий путь, страница 48 – Диана Чайковская

* * *

— Ой, та в них там што черти кажный день пасутся, – тяжело вздохнул старый Митько.

Его пасека примыкала к оплетню Бадяров, и Акулина решила зайти и расспросить, чего да как. Соседи-то и видят больше других, и подмечают всякое. Митько – душа одинокая и добрая – налил ей отвару с мёдом, усадил за стол да и сам сел, сгорбившись. Знал: нелегко человеку, когда везде и всё своими руками делаешь, даже добрым словом перекинуться не с кем, кроме разве что Бога.

Видела Акулина в его глазах ещё и тоску по умершей жене и по детям, что разъехались кто куда: девки – замуж, сыновья – по соседним деревням и городам в поисках лучшей доли.

— Остапка ко мне ходыв прятаться, ночами бывал часто. – Митько сделал глоток отвара, улыбнулся, вспоминая что-то, а потом продолжил: – Она ж ему жизни не даёть, совсем с ума сводыть. Дытя спыну гнёть от утра до ночи, а Ксеньке всё мало. Надо, верно, штоб загнулся.

Чем дольше говорил Митько, тем сильнее хмурилась Акулина. Ох, знала бы раньше – завернула бы к их мазанке, задала бы Ксеньке такой трёпки, что и деды-казаки позавидовали. Нельзя, нельзя так дитя родное мучить, особенно до труда охочее! И так уже на край могилы завела.

— Вдова, – отрезала Акулина. – Мужика б до них в хату.

— Где ж там! – всплеснул руками Митько. – Она ж… Как там говорят? Во, хо-ро-хо-рыться! Думаеть, што род казацкий неровня прочим. Всех охочих гнала с криками аж до Ворсклы.

— А в церкву давно ходыла? – она прищурилась. Может, сам чёрт в Ксеньке сидит и наказы гадкие отдаёть?

— Кажный день, – отозвался Митько. – Молыться она.

Эх, лучше бы то был чёрт или ещё какая нечисть, что внутрь забирается и говорит людским голосом. Лучше духа розгами и святой водой гнать, чем видеть, как душа человеческая сама себя в грехе закапывает, ещё и землицей сверху присыпает, думая, что так вернее.

Ржаная осень впорхнула в хату. Пахнуло прелой листвой, спелыми ягодами, ранней сыростью и поздними цветами, что опоясывали житние поля алым, жёлтым и голубым. Закурил трубку Митько, высматривая в окне отголоски прошлого, что когда-то казалось жарким, полным жизни, а после высеребрило волосы и согнуло пополам. Акулина слышала это в его дыхании, ловила во взглядах, полных тоски и былых страстей. Неудивительно, что он к Остапке привязался – тут всякому обрадуешься, лишь бы не в тишине корячиться.

— Поживём ещё, – она коснулась рукой Митькиного плеча, стараясь приободрить. – Заходь-ка ко мне, если страх не берёть. Трав заварю – а там и полегше станеть.

— Та какой страх! – он затрясся от хохота. – Ота Кылына, што до тебе жила, – ото страх! Аж по одной тропке страшно ступать было! Ты уж не обижайся…

Теперь настал черёд Акулины смеяться. Да уж! Нашла кого пугать! Если он старуху Килину помнил, то наверняка знает: знахарка – не ровня ведьме, хоть и лихо накликать может, и запоить травами до смерти.

Допили отвар с мёдом, довспоминали былое и разошлись с теплотой на душе. У Акулины будто камень тяжёлый с души упал, а на сердце шевельнулись былые воспоминания – о молодости, о добрых словах, о благодарности людской, что ещё не вымерла в Терновке. Не так оно и плохо, на свете вот так вот жить. Случается и хорошее на всяком пути, будь ты хоть знахаркой, хоть вдовой.

Жаль, Ксеньке того не донести. Совсем помешалась от одиночества. А может, то кровь казацкая так горела, что аж изнутри сжигала, и оттого у неё ум за разум заходил.