Книга Терновий путь, страница 46 – Диана Чайковская

— Лежи! – строго наказала ему Акулина.

Чего ни померещится, когда Огнея тело мучает! А сама отвернулась и принялась неспешно жевать борщ. Кислил он жутко, будто кто щавеля сыпанул и растворил незаметно. Ну то ничего, то можно пережить. У самой-то в хате нынче пустовато, надо бы готовить – а где ж силы-то взять? Всё в поле, в заговоры уходит, а редкие остатки треклятая осень забирает, к постели чуть ли не гвоздями прибивая.

Вернулся Панас, угрюмый и красный от злости. Лукерья мигом смолкла, вытерла лицо краем платка и насыпала ему миску борща. Затихли детёныши – и повисло такое гнетущее молчание, что Акулине поневоле стало не по себе.

«Дура, – ругалась она, – ушла б подальш-ше! Не надо тобе того выдеть».

Негоже чужому человеку смотреть, как свои меж собой грызутся. Не по-христиански это. Убраться бы подальше – да ведь Лексашка-то всё ещё с Огнеей борется, аж постанывает.

Доев борщ, метнулась Акулина за занавеску, поменяла смоченное в отваре полотенце, снова перекрестила и обругала Иродовых дочек.

— Отпусты, клятая змея! – чуть ли не шипела она. – Што тобе с души хрыстыянской? Всё одно – дулю получишь!

Надеялась: вылетит Огнея, чтоб посмеяться и позлорадствовать, а там её и поймать легче будет, и в печку засунуть, в пламень добрый, домашний. Но нет, не вылетала – глубоко сидела, видать, вонзила свои чёрные зубы в Лександровы рёбра и грызла, грызла, грызла.

— Тёплый ветер, – шептал он, – будеть скоро тёплый ветер…

— Будеть-будеть! – соглашалась с ним Акулина, чтобы не растревожить лишний раз.

За занавеской, как назло, опять разгорелась ссора. Будто сглазил кто или порчу под порог кинул! Кричал Панас на детей, что Лукерью защищали, грозился перебить всех кочергой, чтоб знали, как отца слушаться.

Акулина прикусила губу, сдерживая злобу и ругань. Нельзя, нельзя встревать в брань меж мужем и женой! Нельзя лезть в чужое дело, потом сами же крайней выставят, ещё и слух по деревне пустят, будто то она их рассорила. Позвали за Лександром глядеть – вот и гляди, мол, а на остальное глаза-уши закрой и притворись, будто слепа и глуха. Не впервой ведь!

Полдеревни гулящих мужиков, ещё пол – пьющих, и что с того? Эка невидаль! То одному попу Михайлу простительно нос в такие дела совать, но никак не ей. Акулина-то что? Всегда выслушает бабьи жалобы, отпоит ромашкой и мятой, заговор прочитает, сон спокойный навеет – но всегда по просьбе, по обращению, стало быть. А нет просьбы – значит, и лезть не стоит.

Ещё старуха Килина говорила: «Не мешайся, раз не просять! Не тяни с пруда того, кто сам туда лезеть». Потому-то она и осталась с Лексашкой, решив не выныривать из-за занавески, пока ссора не стихнет. Там и приляжет тихонько или вовсе домой пойдёт, чтоб не пришлось поутру чужой стыд на собственной шкуре тащить. Это сейчас, в опале, Деревянкам всё равно, слышит кто чужой или нет, а назавтра будет совсем иначе.

— А ну, змиево отродье, пошлы вон! – гремел Панас.

— Не трожь детей! – кричала Лукерья.

Послышался топот, полетели крынки и горшки на пол. Акулина, не выдержав, краем ока выглянула и ахнула: заплясала кочерга в руках Лукерьи, замахнулась она на Панаса да и сама того испугалась и, не ударив, выронила её, рванула во двор, а Панас, закатав рукава рубахи, понёсся следом. Едва слышно выдохнули детишки, перекрестилась бледнющая Ульяна, а затем прижала к себе младших и замерла.