Книга Реакционный манифест. Поваренная книга имперца, страница 21 – Ярвин Кёртис

На первый взгляд, письменное творчество может показаться не столь телесным искусством, как, скажем, танец, садоводство или плотницкое дело. И все же язык – это самое сокровенно-телесное из всех художественных средств. Мы осязаемо ощущаем его во рту; это наш langue, наш язык. Записывая его, мы придаем ему форму руками. Читая вслух написанное – а мы должны это делать, если пишем тщательно, – наш язык проходит через глаза, выходит через рот, входит через уши; слова погружаются и пропитываются чувствами тела, прежде чем обрести смысл в уме. Они не могут обрести смысл в уме, пока не обретут смысл в теле. Придает ли формирование слов собственной рукой им характер и качество, подобно тому как произнесение их собственным языком приносит удовлетворение собственному уху? Невозможно доказать, что это так. С другой стороны, невозможно доказать и обратное, и я верю, что это так.

Акт записи языка не столь осязаем, как акт строительства дома или игры на скрипке. Но в той мере, в какой он осязаем, я люблю эту осязаемость. Апологеты компьютера, как мне кажется, сильно недооценивают ценность рукописи как артефакта. Я не имею в виду, что писатель должен быть искусным каллиграфом и писать на выставку, а скорее то, что рукописное письмо оказывает ценное влияние на создаваемое произведение. Я, безусловно, не каллиграф, но мои рукописные страницы выглядят самодельными, сделанными вручную, что и радует меня само по себе, и намекает на возможность легкого исправления. Они выглядят гостеприимными для улучшения. Когда рукопись превращается в машинопись, затем в гранки и печатную страницу, она, кажется, все больше сопротивляется улучшению. Нужно все больше смелости, чтобы испортить чистые, выглядящие окончательными строки типографского набора. У меня есть мысль – опять же недоказуемая – что чем дольше я держу произведение в рукописи, тем лучше оно получится.

Для меня также есть существенная разница между готовым исправлением и легким исправлением. Много говорится о легкости исправлений при работе на компьютере из-за невещественности светового изображения на экране; нажимаешь кнопку, и старая версия исчезает, уступая место новой. Но из-за материальности бумаги и связанной с ней сложности, не переписываешь же заново страницу каждый раз при исправлении. Поэтому рукописная или машинописная страница обычно в некоторой степени является палимпсестом; она содержит части и остатки своей собственной истории – подчистки, вычеркнутые места, вставки между строк – предполагая, что есть нечто, к чему можно вернуться, так же как и нечто, к чему можно двигаться дальше. Световой текст на экране компьютера, напротив, является артефактом, типичным для того, что можно назвать только индустриальным настоящим, настоящим абсолютным. Компьютер уничтожает ощущение исторической преемственности, так же как и другие формы механизации. Хорошо сделанный стол или шкаф воплощают память (потому что воплощают уважение) о дереве, из которого они сделаны, и о лесе, в котором это дерево росло. Работа некоторых гончаров воплощает память о том, что глина была выкопана из земли. Некоторые фермы гостеприимно сохраняют остатки и напоминания о лесе или прерии, которые им предшествовали. Даже города могут помнить о фермах, лесах или прериях. Всякая хорошая человеческая работа помнит свою историю. Лучшие тексты, даже напечатанные, полны намеков на то, что они – нынешняя версия более ранних версий самих себя, и что их создатель унаследовал работу и способы работы более ранних создателей. Таким образом, даже в печатном виде они сохраняют намек на качество рукописной страницы; они – палимпсест.