Книга Дни в джунглях. Гватемальские партизаны против латифундистов, страница 38 – Ноам Хомский, Марио Пайерас

Хорхе, напротив, легко переходил из одного настроения в другое. Это был партизан крепкого телосложения, с косматой гривой, густыми усами и бородой и раскосыми глазами, в которых угадывалась твердая решимость. «Ей-богу!» – клялся он вдруг, сильно раскатывая «р», вставая с гамака и начиная сборы. «Ей-богу, не вернусь, если не принесу вам оленя!» Широко расставив ноги, полный энергии, он подпоясывался красной лентой своей этнической группы, брал винтовку 22‐го калибра или дробовик, закидывал за спину сумку с компасом и мекепалем и исчезал в лесу. Проходило пять, шесть, семь часов – Хорхе не возвращался. На горизонте время от времени был слышен какой‐нибудь выстрел. Затем снова часы тишины. К вечеру, наконец, он появлялся эйфорический, отдавая торопливые распоряжения насчет жаркого, с оленем, чьи рога были еще в чехле, а дряблая шея, выглядывая из-под листьев ноши, болталась у него за спиной. Однако, думая о неопределенном будущем, его терзали какие‐то предчувствия. Однажды он горько плакал во время собрания критики и самокритики, признаваясь, что его всегда вызывало опасение идти в первых рядах авангарда. Это чувство стало поводом для коллективных размышлений о так называемой судьбе. Мы были материалистами и, как таковые, знали, что смерть – это диалектическая форма случайности, и никто не может ее предчувствовать, хотя научно предвидеть в рамках логического расчета вероятностей на войне – можно. В остальном Хорхе был счастливым человеком. Будучи большим влюбленным, в свободное время он писал смелые любовные письма какой‐то молодой девушке по своему вкусу, которую встретил в этих краях. Он не знал запретов и не страдал от горьких комплексов ущемленного. Во время вечера первого 15 сентября он спел на публике песню, которую репетировал заранее целую неделю, кокетливо наряжаясь до последней минуты. Это была любовная песня на тривиальную тему, но в его исполнении она приобрела тем вечером совершенно новое для нас измерение и смысл – настолько чистым и прочувствованным было его пение. Когда что‐то его по-настоящему веселило, он разражался долгим заразительным смехом, исходившим из самых глубоких источников его радости.

Хулиан был мастером терпения и ветераном жизни. Именно он за недели упорного труда построил первую ступку для шелушения риса, которая была у партизан. Это было в дни «Ла Уэрты». Несколько дней он молчал, сложив руки вместе и прижав их к губам, словно молясь в одиночестве. Он тщательно вынашивал в уме идеальный проект инструмента, который намеревался построить. Когда замысел должным образом оформился в его мысли, он во всех деталях воплотил его в реальность осязаемых предметов. Он снял рубашку, взял топор и разрубил ствол с сердцевиной, подходящей для этого предмета, который был в лагере. В течение нескольких дней видели, как он мачете вырезал двойной пест, которым предстояло бить по зерну, в то время как огонь углублял полость в чурбаке, где то зерно толкли бы. Неделями спустя, когда огонь завершил свою работу и пест был отполирован руками мастера, он принялся за тяжелую рутину: выбивать рис в ступке с утра до ночи. Благодаря его терпению мы ели чистый рис в наших лагерях. Однако он был придирчив и вспыльчив, когда ему перечили. «Ты это сказал, брат», – говорил он, мерно и гневно отбивая слова, когда выходил из себя, «своим проклятым ртом ты это сказал». Затем, естественно, он приносил горячую самокритику за эту несдержанность и снова принимал по отношению к обиженному тот покровительственный вид, который был у него со всеми, кроме дяди Педро, которого он, по причинам старшинства и поколенческого соперничества, всегда называл просто Педро. Через час после самокритики он снова грозился совершить над Всевышним некое ужасное деяние, которое не может быть зафиксировано на этих страницах. Но пока он размеренно бил в ступке, шелуша рис, он насвистывал какую‐то старую мелодию своего народа, потому что с детства умел играть на маримбе и строить их. Или, возможно, он думал о далеком сыне, который рос в деревне и которого он не видел десять лет.