Книга Дни в джунглях. Гватемальские партизаны против латифундистов, страница 36 – Ноам Хомский, Марио Пайерас

В начале 1973 года партизанский отряд разделился на две группы. Первая отправилась на юг, пытаясь найти проход в Сьерра-де-Чама; вторая ушла на восток с задачей создать базу в деревне, которая тогда только начинала формироваться в джунглях. Последнюю составляли Алехандро, Хорхе, Хулиан, Абель и тот, кто пишет эти воспоминания. У деревни не было названия, новые поселенцы никак не могли договориться. Одни называли ее Санта-Крус-дель-Наранхо, другие просто обозначали номером полигона, который соответствовал ей на первых картах колонизации. Это было естественно, поскольку в ту пору вся деревня сводилась к общему ранчо с восемью столбами и пальмовой крышей, построенному на прогалине небольшого холма на берегу Техи. В просторном помещении нагромождались всевозможные предметы и утварь, привезенные сюда их владельцами из цивилизованных зон: сельскохозяйственные орудия, безмены, металлические капканы, горшки и сундуки, полные домашней утвари, среди которых мы помним зеркало с амальгамой, испорченной жарой, в котором мы каждый раз, когда приходили, убеждались, насколько мы постарели. У них еще не было ни дробовика, ни радио, и им еще не удалось поймать первого попугая, чтобы скрасить жизнь.

Рамоном звали самого давнего товарища в деревне. Он был выходцем с востока, преданным партизанам, но человеком с укорененным мачизмом, говорливым и задиристым до предела. Он всегда смотрел искоса, и у него были желтоватые, слезящиеся, почти беззащитные глаза, которые он показывал лишь изредка и только когда смеялся. Когда мы заставали его в доме, он замирал, словно его поймали на шалости, с видом дикого кота, не внушавшим доверия. Но тут же приглашал нас войти и чувствовать себя как дома. Он был случайным помощником прежних партизанских групп, и, возможно, отсюда проистекали многие ложные представления, которые он имел о нас. Каждый раз, когда мы разговаривали, он чувствовал себя обязанным говорить о насилии и вызовах. Его истории всегда доходили до момента, когда он, размахивая ножом с двухдюймовым лезвием, делал то или другое или угрожал кому‐то. Однажды, когда мы пришли, у него был привязан за лапу к веревке для сушки белья ястреб. «Я его наказываю», – сказал он с искоркой скрытого удовлетворения в косом взгляде. Так он продержал хищную птицу два дня, пока та не испустила дух. Его жена, напротив, была одной из тех деревенских женщин, которые не находят ни минуты покоя за день. Она носила воду из ручья, варила ништамаль, молола, месила и пекла тортильи для семьи и для нас. Поначалу она действительно сердилась, когда мы подменяли ее в каком‐либо из этих дел, но вскоре позволила нам это делать, немного забавляясь необычным для нее зрелищем мужчин, месящих тесто и пекущих тортильи. Хотя она была маленькой, смуглой и босой, у нее были имя и фамилия испанской сеньоры – единственное наследство из той земли старых ладино, откуда она родом. У супругов было пять дочерей, все работящие, смелые и неграмотные. С нами они выучили первые буквы.

Диос – так звали другого. Имя у него действительно было как у евангелиста, и он так себя и вел. В день нашего знакомства он был счастлив, разговорчив и предупредителен и в какой‐то момент выразил радость, что мы встретились. Это словечко привлекло наше внимание, и мы обсудили его между собой. Прекрасным началом было слышать подобные выражения от такого сдержанного и праведного человека, как он. Он был холостяком, жил в уединении в своем доме у ручья, ел сегодня, постился завтра, довольствуясь чаще всего какой‐нибудь чайотной или тыквой, которую запекал на углях и делился с нами. У него был большой красный, как арбуз, рот в контрасте с пепельно-смуглой кожей пророка, сосланного в джунгли. Вероятно, небеса награждали его за блаженство, потому что ему никогда не не хватало еды, и он постоянно восхвалял чудесные совпадения, которые доставляли ему пропитание. Сегодня это была игуана, дошедшая до самого двора и позволившая убить себя из рогатки; вчера – ручная мохарра, которая клюнула на крючок без наживки. Единственным его другом была желто-черная птичка, которая появлялась изредка из джунглей. «Прилетел Франсискито», – говорил он, складывая руки с серафическим жестом. Птичка действительно доверчиво влетала в жилище и садилась на балку. Там она долго пела, делая маленькие прыжки. Мы помогли ему покрыть крышу дома, потому что из-за нехватки рук он не смог этого сделать и фактически жил под дождем. Однако, чем больше мы его узнавали, тем больше убеждались, что и партизанская работа, по его представлению, попадала в область многочисленных проявлений божественной силы. И вскоре мы также заметили, что «радость» («dicha») – это повседневное существительное в его библейском лексиконе. Всё практически было для него радостью. Окончательно мы разочаровались, когда, говоря с ним о вражеских репрессиях на побережье, он жестом отстранился от обсуждаемого мирского дела и провел между собой и партизанами непреодолимый идеологический барьер. «Понимаете, – сказал он, почесывая ногу черепком, – я, по правде говоря, никогда не имел той радости, чтобы меня дубасили».