Книга Дни в джунглях. Гватемальские партизаны против латифундистов, страница 40 – Ноам Хомский, Марио Пайерас

Деревня тем временем медленно заселялась. Но месяцы шли и шли, и в сознании крестьян наша проповедь никак не оседала. Взаимные злословия и мелкие повседневные раздоры всё больше отдаляли их друг от друга, и в конце концов каждый замкнулся в своем собственном мире. Пение петуха в соседнем доме было единственным известием, которое каждый имел о существовании своего соседа. При таком положении вещей наши усилия распылились, и мы в конце концов запутались в местных интригах. Чтобы распутать каждый клубок, требовались целые недели отдельных собраний и актов доброй воли со стороны партизан. И тогда мы с еще большим упорством помогали им в полевых работах и давали советы по ходу какого‐нибудь домашнего дела. Со временем мы узнавали, что Рамон говорил, будто мы доверяем только ему; что мы назначили его главой деревни и что некоторые увидят, что произойдет, когда начнется война. После бурного коллективного собрания, чтобы Рамон прояснил эту выдумку, они снова мирились, и революция снова устанавливала в деревне свое невидимое правление. Рамон в значительной степени был причиной задержек и помех; но были и наши ошибки. Именно он демонстрировал нам наибольшую привязанность и преданность, и поэтому, ошибочно, мы чаще всего посещали именно его дом. Это снисхождение партизан к его семье он использовал, чтобы задаваться перед соседями, за нашей спиной. Кажется, однажды он даже угрожал им. Мы совершили ошибку, отдав ему на хранение дробовик, и в одном случае он сослался на него как на доказательство якобы поддержки партизанами его хвастовства. Но насколько мы потеряли перспективу, стало очевидно, когда в деревню прибыла новая супружеская пара. В первый раз, увидев их, мы дали молодой женщине обезболивающее от сильной зубной боли. Во второй визит, словно мы, члены этой будущей армии бедных, были обычными разносчиками, та самая женщина, цветущая и оправившаяся от зубных мук, бесцеремонно спросила нас, не принесли ли мы на этот раз вазелина и заколок для волос.

В сентябре мы предприняли вылазку на юг. Навязчивая идея гор никогда не оставляла нас в джунглях, и мы мечтали подняться в облачные области. Из дома Рамона мы оглядывали горизонт и строили планы. Но между грядой и нами простиралась лесная равнина, довольно населенная в то время, где у нас до сих пор не было баз. Единственное дружественное жилище находилось в двух днях пути, и мы направились к нему. Зима была в самом разгаре. Подъем воды в Техе застал нас к югу от этой реки и отрезал нам путь к отступлению. В те дни радио принесло весть о том, что в Чили свергнуто правительство Альенде. Под сильнейшим ливнем, какой мы помнили, мы двинулись в тот раз с рассвета. На нашей единственной крестьянской базе мы должны были добыть провизию и идти, пока она не кончится. С рассветом начался дождь. Во время переходов под дождем с нами часто случалось, что в первые часы мы делали всё возможное, чтобы оставаться сухими. С помощью куска нейлона, повязанного на шею, мы делали зонтик над головой и над оружием. Однако положение рук, постоянно поднятых вверх, превращалось в желоб, и тонкая струйка воды незаметно начинала течь по рукавам и пропитывать рубашку. Тепло от ходьбы, впрочем, сохраняло мокрую одежду теплой, и мы не осознавали масштабов бедствия. Оно становилось очевидным, когда вдруг сапоги начинали слишком сильно весить. Тогда мы понимали, что они наполнены водой до краев. Тут мы теряли самообладание и без стеснения отдавались ливню. Наступал час, когда мы уже не тратили время на поиски поваленного дерева, чтобы перейти через ручьи. Как тапиры, шлепая, мы погружались в воду и выходили на противоположный берег, струясь, как большая мочащееся животное. Но в тот раз мы переносили непогоду, зная, что на привале достанем сухую смену, которую несли в рюкзаках. У зимы были другие замыслы. В ту ночь наши расчеты подвели, и через десять часов пути, в первые часы утра, после того как мы, балансируя, перешли по веревочному мосту, перекинутому над пропастью, которую освещали молнии, нас ждал неприятный сюрприз: предполагаемая сухая одежда и все наши пожитки плавали внутри рюкзаков. Один-единственный ливень стер два года подвигов из походного дневника Алехандро и превратил стратегические спички в акварельную пасту. Нам пришлось дремать мокрыми, шлепая, как рыбы, между гамаками, не имея возможности разжечь огонь из-за близости домов. В ту ночь нам снилось, что мы на прогалине, где сушим на солнце остатки кораблекрушения.