Книга Дни в джунглях. Гватемальские партизаны против латифундистов, страница 34 – Ноам Хомский, Марио Пайерас

Однако не всем удалось пройти эту необыкновенную школу. Один из пятнадцати основателей, Эфраин, сбежал с этого поприща на первом же году. Это был товарищ приятного нрава, хороший собеседник и услужливый, но с пружинами революционной амбиции, сломанными какими‐то прежними событиями его жизни. Когда речь заходила о его возрасте, он с энтузиазмом и убедительно отвечал: «Старо море, а всё еще дает рыбу». Несмотря на его речи и жизнерадостность, с которой он, казалось, встречал рутинные задачи, он тайно досадовал на лишения, слишком часто вспоминая былые дни с юккой и свининой. Возможно, уже тогда он в одиночестве принял решение не возвращаться, если представится такая возможность. Случай представился, когда язва на ноге вынудила нас отправить его в город для надлежащего медицинского лечения. Он нетерпеливо относился к болезни и прибегал ко всякого рода домашним средствам, не добиваясь улучшения. Мы больше не видели его. Как мы позже узнали, он снова нашел своих старых хозяев и снова стал обычным торговым служащим. Другого же мы вынуждены были расстрелять. Это было мучительное и крайнее решение, которое, тем не менее, стало завершением процесса, в ходе которого мы исчерпали все имевшиеся у нас средства, чтобы спасти его. Его кризис начался через несколько недель после входа в страну и завершился несколькими месяцами спустя. Это был Минче. Молодой товарищ родом из восточной части страны, крепкого сложения и огромной выносливости. После четырех месяцев постоянного кочевья он был одним из немногих, кто держался целым. Он отслужил в армии и обладал развитым чувством бдительности. В годы реакционного террора в сельской местности Минче покинул страну, поскольку он сам и его семья сотрудничали с партизанами и подвергались смертельной опасности. В первое время он действовал как эффективный боец, выполняя те же задачи, что и остальные, но выделялся инстинктивным недоверием ко всему, что касалось безопасности отряда. Эта черта была, вероятно, присуща его психологии, поскольку со временем мы поняли, что он также не доверяет всему, что ставит его индивидуальность выше коллективного долга. Этот аспект перешел в кризис в отношении еды. Его чрезмерно раздражали непреднамеренные несправедливости дежурного повара, и однажды обиженный, он уже не поддавался на уговоры. Кроме того, он затаивал обиды и не упускал случая отомстить. Когда голод стал критическим для всех, у него не хватило стыда признаться в своем скептицизме всякий раз, когда речь заходила об улучшении нашего тогдашнего тяжелого положения. Он сомневался в народной поддержке и поносил скромные начальные вклады крестьян. В трудные времена он был источником деморализации и в конце концов стал проблемой. Сознавая это, мы посвятили ему наши лучшие усилия. Когда дело касалось его, мы были особенно ревностны к справедливости в распределении пайков и заданий, и, обсуждая его случай, мы потратили долгие часы многих ночных собраний. Мы пытались тронуть его и снова завоевать для группы. Однако по мере того как шло время, пропасть, отделявшая его от остальных, расширялась. Во время возвращения из Чишоя он стал отставать на большие расстояния, чем окончательно вызвал наше недоверие.

Кажется, он намеренно совершал ряд мелких проступков, возможно, стремясь поссориться со всеми и оправдать этим предлогом свой уход из отряда. Он не понимал, что в нашем положении не было иной альтернативы, кроме как сопротивляться, потому что любой другой путь угрожал общей безопасности. В конце концов он объявил себя жертвой всеобщего заговора с целью его изоляции. В глубине души у него, несомненно, сломались уже те механизмы, которые побуждали остальных искать поддержки у других, когда препятствия внутри нас самих оказывались непреодолимы в одиночку, и когда только коллективная сила могла спасти нас от падения. Он так и не понял этого великого урока революционной жизни. Напротив, он окончательно изолировал себя добровольно и запечатал свою судьбу. В другое время и в других условиях его участь, наверное, была бы иной; но тогда не было альтернативы. Он знал то единственное, чего мы добились за месяцы усилий и жертв, и отпустить его, как он хотел, означало доверить в его руки нашу жизнь и жизнь тех, кто в деревне заботился о нас. Тот, кто не смог преодолеть лишения леса, несомненно, пал бы и под пытками. Мы расстреляли его в апреле, однажды утром, когда пело много птиц. Это был приятный шум мира, который осужденный скоро перестанет слышать. На собрании, где мы объявили ему приговор, он отреагировал удрученно, словно еще не веря в то, что мы ему сообщали. Затем он сделал отчаянные попытки избежать своей участи; обещал верность и всё, что внушала ему любовь к жизни. В последний момент он обратился к коллективу и к авторитету разных товарищей; но в выражении лиц и в словах тех, кто ему ответил, он нашел лишь подтверждение своего приговора. Мы не могли вернуться к тому, кто, в свою очередь, решил бросить отряд на произвол судьбы. По пути к месту казни он попросил еще кусочек панелы, который хранил в рюкзаке. Затем, перед дулами винтовок, он, казалось, пришел в себя и стойко перенес последние мгновения. За несколько секунд до команды «огонь» он попытался произнести сбивчивую речь, в которой, казалось, призывал к раздору между индейцами и ладино. Он не захотел, чтобы ему завязывали глаза. В последний миг, очень бледный, он отвел взгляд от расстрельной команды. Когда мы вернулись на свои места, в лагере воцарилось многозначительное молчание. Партизанский отряд достиг зрелости. Вероятно, с тех пор мы все стали лучше.