Книга Крымский перелом, страница 57 – Эдуард Тен

Александр понимал: Россия не готова. И виной тому не только устаревшая инфраструктура или нехватка современных ружей. Гораздо страшнее другое — сам император. Отец, некогда несгибаемый и властный, теперь казался тенью самого себя. За последний год он сдал заметно: осунулся, всё чаще подолгу молчал, смотрел куда-то в пустоту, и в его взгляде вместо прежней железной воли Александр с ужасом замечал растерянность и усталость. Николай Павлович надломился. Не от болезней — от ударов судьбы, от потерь, от бесконечных интриг, что опутывали трон. Князь Иванов-Васильев смещал старых вельмож одного за другим, и император пытался сопротивляться, но ничего не мог возразить князю и это бесило его ещё больше.

«А что будет, когда отца не станет?» — с холодом в груди спросил себя Александр. Он встал с кресла и подошёл к высокому окну. За ним расстилался сумрачный Петербург, а над Невой уже клубился вечерний туман. Цесаревич знал, что рано или поздно корона ляжет на его плечи. Сможет ли он удержать то, что отец удерживал почти тридцать лет?

Он сжал пальцы в кулак. Назревала война с коалицией и Александр не был уверен, что армия, промышленность и — самое главное — дух народа выдержат это испытание. Князь Иванов-Васильев обещал прорыв и он планомерно претворял в жизнь задуманное. Уже были видны первые результаты. Он упорно преодолевал или устранял все препятствия на своём пути. При необходимости, не задумываясь, вкладывал свои личные средства зная, что они могут не вернуться.

— Если я встану у руля — я должен быть готов ко всему, — прошептал он в темноту. — Но готов ли я? — он бросил взгляд на портрет отца, висевший над камином. В полумраке лицо Николая Павловича казалось строгим и печальным, почти мёртвым. Александр отвернулся и стиснул зубы. Ему хотелось верить, что ещё не всё потеряно, что отцовский разум ещё можно пробудить и князь не зайдёт слишком далеко, а война — если уж ей быть — закончится быстрее и с меньшей кровью, чем того опасался князь Иванов-Васильев.

Холодная трезвость, которой он всегда гордился, шептала иное: времена меняются, и старая империя доживает свои последние спокойные годы. Впереди — буря. И от того, как он встретит её, зависит уже не только его судьба — судьба всей России.

— Ваше высочество… — голос раздался мягко, но настойчиво, вырывая Александра из омута тяжёлых дум.

Цесаревич обернулся. На пороге стоял Илья — адъютант и личный секретарь, неизменно сдержанный, аккуратный и пунктуальный до педантичности. В руках он держал папку с бумагами.

— Вы просили напомнить вам о делах Новороссийского товарищества, — доложил Илья, бегло взглянув в верхний лист. — Я приготовил последние сводки, а также сведения о фабрике швейных машинок, наделавшей столько шума. Кстати, она наполовину принадлежит князю.

Александр невольно усмехнулся. Илья был само совершенство — ни одного лишнего слова, ни одной небрежной бумаги. Но цесаревича сейчас занимало иное. Он чуть прищурился, вглядываясь в адъютанта с любопытством.

— Кстати, Илья, — сказал он, и в голосе его мелькнула та особая, почти озорная нотка, что редко пробивалась сквозь обычную сдержанность, — учитывая твоё инженерное образование, хочу услышать твоё мнение о делах князя. Только, прошу тебя, объективно и без прикрас. А то я отлично помню, как ты начинаешь светиться всякий раз, едва заходит речь о князе Иванове-Васильеве.