Книга Крымский перелом, страница 131 – Эдуард Тен

Посланники переглянулись. Англичанин первым нарушил молчание:

— Ваше величество, мы готовимся к вступлению в войну. Наши эскадры уже входят в Чёрное море. Франция также подтверждает свою поддержку.

Султан посмотрел на них долгим, тяжёлым взглядом.

— Я надеюсь, что ваши слова не разойдутся с делами. Время уходит. Наша армия и флот несут тяжёлые потери.

Славные и значимые победы на Кавказе и полный разгром османской эскадры в Синопе вызвали волну восторга и ликования во всей империи. Эйфория, охватившая императора Николая, вознесла его на самую вершину. Он чувствовал себя не просто мудрым руководителем, а великим кормчим могучей державы, которому наконец-то улыбнулась судьба. Он ощутил в себе силы решить вековой вопрос проливов, освободить славянские народы Балкан и, если потребуется, перекроить карту Европы по своему усмотрению. В его голове уже рождались грандиозные планы, а на лице всё чаще появлялась уверенная, почти надменная улыбка.

На ежемесячном докладе он с превосходством и некоторой снисходительностью посматривал на меня. Тихого и покладистого. В моих докладах не было ничего чрезвычайного или неприятного, что могло бы расстроить императора. Я в свою очередь стал лелеять в душе маленький росток надежды: а вдруг коалиция не решится вступить в войну с нами? Вдруг позволит нам добиться небольших успехов в войне с османами и лишь тогда станет давить нас своим авторитетом, когда вопрос разгрома Османской империи остро встанет на повестке международной политики? Но я знал: эта надежда — призрачна. За слишком большой радостью всегда следует большая неприятность. Необходимо было продолжать усиленно работать и продвигать задуманные планы, что я и делал.

Александр, также воодушевлённый успехами нашей армии и флота, стал верить в успешный исход войны с османами. Какое-то время мы продолжали общаться, обсуждая насущные проблемы, но той прежней близости в отношениях уже не было. Он стал более сдержанным, а иногда в его голосе проскальзывали нотки раздражения, которых я раньше не замечал.

— Пётр Алексеевич, — сказал он мне как-то, — Генеральный штаб выражает недовольство вашим вмешательством в его дела. Ваше требование, — последнее слово он выделил с особым нажимом, — усилить Крымскую группировку дополнительными силами, по их мнению, будет излишним. В их планах — усиление армии, действующей в Дунайских княжествах.

Я внимательно посмотрел на цесаревича. В его голосе не было прежней заинтересованности — только официальная сдержанность.

— Ваше высочество, я понимаю, что Генеральный штаб имеет своё мнение. Но позвольте напомнить: если англичане и французы вступят в войну, первый удар будет нанесён именно по Крыму, по Севастополю. Цель, уничтожить наше присутствие на Черном море. Усиление там — не прихоть, а необходимость.

Александр помолчал, затем ответил:

— Я передам ваши слова. Но впредь постарайтесь согласовывать свои предложения с Генеральным штабом. Это избавит нас от лишних разногласий.

— Слушаюсь, ваше высочество, — сказал я, не показывая эмоций. К чему? Моё мнение перестало иметь какое-либо значение в вопросах международной политики. Это почувствовали в окружении императора и сразу вокруг меня образовался вакуум и пока не смелые усмешки.