Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 45 – Эдуард Тен

— Ты вообще ополоумел, Василий? Да нас вырежут. Для начала — нас, а потом меж собой резаться начнут за власть. Да и нет у нас законного права на трон. Так бы давно сидели бы там.

Василий скривился, но промолчал. Он знал: брат прав. Но признавать это не хотел.

Голос Ивана стал глуше — и от этого страшнее.

— Ты не малец неразумный, Василий. Ты взрослый муж. А мыслишь как тать на дороге. Удавить, ограбить, схоронить концы. Так дела не делаются. Думаешь, один ты умный? Вон — Бельские. Иван Фёдорович в темнице сидел, а ныне — в Думе. И митрополит за него. Иоасаф-то не нам друг, как выяснилось. Он за Бельских. Он их человек. Мы думали — наш ставленник, а он вон куда повернул.

Он обернулся. Глаза его сузились.

— А кто ещё? Курбские? Михайло Курбский с братом — они пока с нами, но это пока. Воронцовы — Фёдор Семёнович, Иван Семёнович. Эти и вовсе — ни нашим, ни вашим. Где выгодно — там и они. Глинские — вот кто нам враг настоящий. Юрий да Михайло, дядья государевы. Кровь. За ними сила. А за нами что? Слава о грабежах? Псков, который ты разорил, — помнишь? Целовальников там вернули, суд присяжных. Народ отступился. А кто виноват? Шуйские. Мы.

Он смотрел на брата тяжёлым взглядом.

— А теперь ещё ты, дурак, руку на слугу государева поднял. На глазах митрополита. На глазах дворян. Весь двор видел, как холоп тебя, Шуйского, на колени поставил. О таком до Москвы дойдёт. До Новгорода. До других городов.

Василий дёрнулся:

— Да я его…

— Что — «я его»? — оборвал Иван. — Что ты? Убьёшь? И что дальше? Митрополит видел. Дворяне видели. Мальчишка видел. Ты думаешь, он не запомнил? Он смотрел на тебя, Василий. Смотрел. И не отвёл глаз. Ему десять лет, а он уже знает, что такое ненависть. И ты хочешь, чтобы он вырос и припомнил нам?

Василий молчал. Лицо его потемнело.

Иван отвернулся. Голос его снова стал ровным, деловым:

— Бельский из темницы вышел — и уже в Думе сидит. Митрополит с ним заодно. Это значит — у нас два врага: Бельские и церковь. А Курбские с Воронцовыми — они пока с нами, но я тебе уже сказал: это пока. Глинские — те ждут не дождутся, когда мы оступимся. И вот, благодаря тебе, — мы оступились. Сегодня. На глазах у всех.

Он снова обернулся. В глазах его была усталость — и что-то холодное, жёсткое.

— Умный правитель не тот, кто всех пугает, Василий. Умный правитель тот, кто умеет ждать. Копить. Собирать людей — не страхом, а выгодой. А ты — ты разбрасываешь то, что я собираю годами. И делаешь это на глазах у мальчишки, который однажды станет царём. Запомни, Вася. Сегодня ты потерял не руку. Ты потерял лицо. А лицо Шуйского — это всё, что у нас есть. И если ты ещё раз… — Он не договорил. Просто смотрел.

Василий отвёл глаза.

Иван продолжил.

— Бельский. Митрополит. Глинские. Врагов — полная Дума. А друзей — почти никого. И ты хочешь, чтобы я сел на трон? На какой трон, Василий? На трон, под которым уже дрова сложены?

Он покачал головой.

— Нет. Мы будем ждать. И мы будем собирать. Каждого, кто недоволен Бельским. Каждого, кто боится Глинских. Каждого, кто помнит, что Шуйские — это старый род, а не выскочки. Мы будем тихими. Мы будем ласковыми. Мы будем — незаметными. А когда придёт время…

Он не договорил, Василий кивнул.

— Я понял тебя брат.

Коломенское. Поздний вечер.