Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 48 – Эдуард Тен

— А я! Я когда увидел, как ты его — за руку, — я чуть не закричал! Честно! Я так обрадовался! Думал — вот! Вот! Так ему и надо!

Он вскакивает. Жестикулирует. Глаза горят. Я смотрю на него — и чувствую что-то тёплое в груди. Но и печальное.

— Ты радовался?

— Да! — Он чуть не подпрыгивает. — Он же всех нас — тебя и меня, государя — ни во что не ставит! А ты его — на колени! Я такого никогда не видел! Я думал, так только в сказках бывает! А ты — взял и сделал!

Я не отвожу глаз.

— А ты знаешь, что теперь будет?

Он замолкает. Как птица, которую на лету остановили.

— Что?

— Шуйские не забудут. Они запомнят меня. И тебя.

— Меня-то за что?

— Ты стоял за моей спиной. Ты видел их позор. Для них ты — тоже враг. Маленький, но враг.

Тит садится. Медленно. Лицо серьёзное. Я вижу, как он бледнеет. Но не от страха — от понимания.

— И что теперь?

— Теперь — ничего. Жить. Учиться. Умный голова, — указал я на голову. — Сильный рука, — указал я на руку. — Смелый сердце, — указал я на грудь Тита. И никому не говорить о том, что видел.

— Почему?

— Потому что кто говорит — тот хвастается. А кто хвастается — тот глупец. Глупец Шуйский сломать первый.

Тит кивает. Медленно. Словно запоминает. Я вижу, как слова ложатся в него — глубоко, надолго.

— А ты… Ты будешь меня учить?

— Чему?

— Ну… Вот этому. Как быть храбрым. Как не показывать страх. Как… Как ты.

— Хочешь учиться?

— Хочу! Очень!

— Тогда первое: никогда не хвастайся тем, что сделал. Второе: никогда не унижай того, кого победил. Третье: если видишь, что сильный обижает слабого, — встань между ними. Даже если боишься.

— А если не смогу? — тихо спрашивает Тит.

— Сможешь. Ты уже стоял за моей спиной. Значит, смог. — напомнил я ещё раз.

Он улыбается. Широко. Счастливо. Так, как умеют улыбаться только дети — всем лицом, без остатка.

— Искандер, а можно я… Можно я с тобой буду? Ну, всегда? Как… Как брат?

Я смотрю на него, не знаю, что сказать. У меня никогда не было брата. Но этот мальчик смотрит на меня — и ждёт. И я чувствую, как что-то во мне — старое, затвердевшее — трескается.

Я кладу руку ему на плечо. Тяжело. По-взрослому.

— Можно.

Тишина. Свеча потрескивает. Тит и Юра устраиваются у меня под боком. Я не гоню их в свои кровати. Молчим. За окном — снег. Тихо.

— Искандер?

— Что?

— А ты когда-нибудь… ну… боялся так, что не мог пошевелиться?

Пауза. Долгая. Я смотрю на свечу. Пламя дрожит. Я вспоминаю зиндан, был он в моей жизни, хоть три дня, но был. О цепях. О голоде. О том, как лежал в темноте и не мог встать. Не потому что не хотел. Потому что не мог.

— Боялся. — Выдавил я.

— И что сделал?

— Пошевелился.

Он замирает. Потом тихо смеётся — негромко, счастливо.

— Вот бы и я так смог.

— Сможешь. Всё будет. Только помни: страх — он не враг. Он — стражник. Стоит у двери и спрашивает: «А ты точно хочешь заходить?» И если ты скажешь «да» — он отойдёт.

— А если скажу «нет»? — опередил меня Тит.

— Тогда он останется стоять. И ты — тоже. На пороге. Всю жизнь.

Он кивает. Медленно. Потом прижимается к моему плечу — как щенок. И засыпает.

Я лежу неподвижно, чтобы не разбудить братьев. Смотрю на свечу. И думаю о чём-то своём — далёком. О том, что было. О том, что будет. О том, что я сам когда-то стоял на пороге — и боялся войти. Но вошёл.