Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 44 – Эдуард Тен

И вышел, не оглядываясь. Иван шагнул следом. А я остался стоять перед Шуйскими.

Дворяне, оставшиеся в горнице, молча наблюдали за нашим противостоянием. Никто не двинулся с места, никто не сказал ни слова.

Иван Шуйский перевёл взгляд с меня на брата. На побледневшее лицо, на испарину, на руку, которую Василий бережно прижимал к груди, — руку, что уже начинала опухать. И в глазах старшего Шуйского что-то переменилось. Не гнев — расчёт. Он понял: оконфузился брат. Оконфузился на глазах у митрополита, у дворян, у государя. И к вечеру об этом будет знать вся Москва.

— Пошли, — бросил он Василию и подтолкнул его к выходу.

Василий дёрнулся было — но брат сжал его плечо. Крепко. Так, что Василий скривился — не то от боли в кисти, не то от унижения.

Он обернулся ко мне. Глаза его горели. Но голос прозвучал тихо, почти шёпотом — и от этого страшнее:

— Хорошо службу несёшь, нехристь. Только не на того руку поднял. Помни об этом.

Он сказал это — и вышел, придерживая повреждённую кисть. Иван Шуйский задержался на миг. Посмотрел на меня — коротко, внимательно, будто запоминал. Потом на дворян — обвёл их взглядом, и те отвели глаза. И только тогда шагнул следом за братом.

Дверь закрылась.

Тишина тотчас сменилась гулом. Дворяне начали переглядываться, перешёптываться — тихо, вполголоса. Кто-то покачал головой. Кто-то усмехнулся. Костромин смотрел на меня с откровенным любопытством. Пронин — с чем-то похожим на тревогу.

Я стоял и чувствовал: что-то переменилось. Не только в этой горнице. Во мне. В том, как на меня теперь смотрят.

Я — иноземец, слуга государя, — поднял руку на Шуйского. На глазах у всех. И не был наказан. Такое не забывается. Наверняка Шуйские затаяться и обязательно отомстят. Ко всему прочему это не первый Шуйский которого я оскорбил. Умею я находить друзей.

— Убью нехристя, — с яростью прошипел Василий садясь в возок. — На куски порежу. — Кипятился он держа опухшую кисть. Наверное она отзывалась болью на любое неверное движение и лишний раз напоминала о пережитом позоре.

— Убью гадёныша. — повторял Василий как лечебную мантру.

— Да угомонись ты Василий. — Резко сказал Иван. — Сколько раз говорено не высовывайся при митрополите и других боярах и дворянах. Ты чего учудил во Пскове. Совсем края не видишь. До сих пор челобитные оттуда шлют. Казну разорил, того обидел, этого обобрал или незаслуженно обвинил в измене. Мало тебе этого. Если нас сместят в думе первый пострадаешь и не будет силы защитить тебя.

Старший Шуйский уже почти кричал — раздосадованный тем, что натворил брат, гонимый своим властолюбием и жадностью.

— Али не видишь, что деется на Москве? Вороги наши только и ждут, что мы оступимся. И тогда, Вася, порвут меня, и тебя, и весь род наш. Как ты не поймёшь своей башкой глупой? Характер свой придержать надобно. Пугать и злобить людей ты научился, а вот привечать добром на нашу сторону — нет. Все только шарахаются от тебя.

Он выдохнул, сжав кулаки. Василий молчал, прижимая к груди распухшую кисть. Но молчал не от раскаяния — от злости.

— Так чего тянуть? — вдруг сказал он тихо. — Удавить мальца и сказать, что от хвори помер. А тебе на трон сесть.

Иван онемел. В первые секунды он просто смотрел на брата — так, будто видел его впервые. Потом кровь бросилась ему в лицо.