Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 42 – Эдуард Тен

— Дальние земли — тоже Божьи, — промолвил он задумчиво. И, помолчав, добавил с уважением, какого я не ожидал: — Коли верен государю — честь тебе и место рядом с ним.

Он сказал это просто, без нажима, но я почувствовал: это не пустые слова. Он взвесил меня — и не нашёл дурного. Это было больше, чем я привык получать от чужих.

Я поклонился. Он ответил мне едва заметным наклоном головы — и вновь обратился к Ивану. Лицо его опять потеплело, голос зазвучал мягче.

Я стоял в стороне и смотрел на них: на мальчика в тяжёлом кафтане и на старца, глядящего на него с такой теплотой, будто видел в нём не государя, а сына.

Встретился взглядом с Прониным и заметил заинтересованный взгляд Костромина, стоявшего рядом с ним. Иван Фёдорович приветливо улыбнулся и кивнул мне.

— Иван Фёдорович, не ты ли привёз Искандера? — спросил митрополит, повернувшись к Пронину.

— Я, владыко, — тихо ответил тот.

— После поведаешь мне об этом отроке, — сказал митрополит.

— Да, владыко, как скажете.

Договорить им не дали. Двери горницы распахнулись — неспешно — и на пороге показались двое. Шуйские. Старший, Иван, невысокий, грузный, в дорогой шубе нараспашку, вошёл первым, будто это был его собственный дом. Младший, Василий, помельче с неприятными глубоко посаженными глазами, шёл чуть позади, с ленцой оглядывая горницу, и на губах его играла едва заметная усмешка.

Они не поклонились, не приветствовали никого.

Иван Шуйский окинул взглядом горницу — митрополита, монахов, дворян, — и взгляд его на миг задержался на Иване, стоявшем посреди палаты. И в этом взгляде не было ни почтения, ни тепла. Было что-то другое — снисходительное, почти брезгливое, как смотрят на ребёнка, который мешает взрослому разговору.

— Владыко, — произнёс он, и голос его был ровен, в нём слышалась лишь тень почтительности, ровно столько чтобы не выглядеть невоспитанным — Не чаяли тебя здесь встретить.

— И я не чаял, — ответил митрополит, и в голосе его появилась твёрдость. — Государь звал.

Василий Шуйский усмехнулся, едва заметно, прошёлся вдоль стены, задев плечом одного из монахов. Тот отшатнулся.

— Государь, — повторил Василий, слегка поклонившись.

Он сказал это без злобы. Без вызова. Просто — как говорят о чём-то, что пока приходится терпеть. И от этого стало тихо. Так тихо, что я услышал, как скрипнула половица под ногой Ивана Шуйского.

Иван Васильевич четвёртый стоял неподвижно. Я видел, как побелели его пальцы, сжатые в кулаки. Как выпрямилась спина. Как он смотрел на Шуйских — с испугом, и с чем-то другим. С тем, что я уже видел в его глазах раньше, — с холодной, затаённой яростью.

Митрополит шагнул вперёд — чуть-чуть, но так, что оказался между государем и Шуйскими.

— Иван Васильевич, — сказал он негромко, обращаясь к мальчику, — благослови тебя Господь. Мы с тобой после договорим.

Шуйские переглянулись. Иван Шуйский склонил голову — не перед государем, перед митрополитом, — и усмехнулся:

— Как скажешь, владыко. Мы подождём.

Они отошли к окну. Василий что-то сказал брату вполголоса, и оба засмеялись — тихо, негромко, но в этой тишине их смех прозвучал как вызов. Никто из дворян не двинулся с места. Никто не подошёл к ним. Все смотрели на мальчика.

А Иван стоял, не отводя глаз от Шуйских. И я понял: он не забудет. Ни этого взгляда, ни этого смеха, ни этой тишины.