Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 3 – Эдуард Тен

— Живой ли? — спросил Охрим.

Матвей соскочил с лошади, осторожно подошёл к телу и, став на одно колено, перевернул его. Лицо с восточными чертами, копна грязных, слегка вьющихся чёрных волос. Потрескавшиеся губы, прилипшие к левой щеке песчинки и пыль. Пощупав жилу на шее, Матвей уловил слабые толчки — еле заметные.

— Живой кажись. Ну-ка, дай бурдюк… — сказал он Охриму, и тот бросил ему небольшой кожаный бурдюк с водой.

Матвей приподнял голову подростка и тонкой струйкой накапал ему на губы воды. Сначала реакции не было, но буквально через несколько секунд губы открылись, и подросток с большим трудом глотнул. Потом ещё и ещё. После пятого глотка он поперхнулся и закашлялся. Матвей перевернул его на бок.

Я лежал на животе, уткнувшись лицом в землю. Очередная волна темноты накрыла меня, спасая от мучительной жажды и палящего солнца. Если я и приходил в себя, то лишь для того, чтобы после краткого осознания понять: ничего не изменилось.

Неожиданно сквозь плотную вату в ушах мне послышались голоса. Почувствовал, как меня переворачивают на спину, — и о чудо! Я ощутил на своих губах капли воды. Мысли исчезли. Осталась только вода — и она была реальна.

С огромным трудом разлепил губы. Первый глоток дался с треском и болью, будто горло разрывалось изнутри. Но я сделал его. Потом второй, третий… Тело парализовало от страха, что сейчас всё исчезнет, что волшебный сон растает, и я снова останусь один в этой раскалённой пустоте. Я торопился, глотал жадно, захлёбываясь, — и вода попала в дыхательное горло. Кашель буквально разорвал мне его. Боль схватила гортань, спазм скрутил всё тело, и я наконец пришёл в себя.

С трудом разлепил веки. Надо мной нависло бородатое лицо — карие глаза внимательно следили за каждым моим движением.

— Эй, ты кто, малец? — спросил бородач.

— Малец? — не сразу сообразил я.

— Ты слышишь меня? — с нажимом повторил он.

До меня медленно доходило: говорили на русском. Но не на том, к которому я привык, — на старорусском. Непривычное произношение, чужой выговор.

— Слышь, Матвей, по всему видать — не русский, не понимает тебя, — раздался второй голос. Надо мной склонился ещё один человек. — Челом не наш. И на крымчака не похож, и на татарина казанского не смахивает.

— Кто ты? — обратился второй ко мне на татарском.

Вопрос прозвучал на тюркском наречии, которое я понимал плохо, но всё же понимал. Решил пока промолчать и отрицательно покачал головой. Знание русского скрыл, дожидаясь дальнейших событий. Куда меня занесло — оставалось совершенно непонятно.

Матвей сел на лошадь и обернулся ко второму:

— Охрим, подай мальца.

Охрим, приподняв меня на руках, передал Матвею. Тут меня настигло очередное потрясение: я — мужик ростом сто восемьдесят сантиметров и весом восемьдесят три килограмма — оказался в тельце, которое Охрим без всякого труда поднял и передал Матвею. Тот усадил меня боком перед собой и тронул лошадь.

Потрясённый вновь открывшимися обстоятельствами своего нынешнего положения, я не стал мучить себя бесплодными размышлениями, а просто закрыл глаза и отключился.

Догнав караван, Матвей уложил мальца в одну из телег, наказал хмурой женщине приглядывать за найдёнышем и оставил кожаную флягу с водой. Затем подъехал к телеге боярина.

— Никак нашли кого? — поинтересовался Пронин.