Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 17 – Эдуард Тен

Ракша задумался, потом устало махнул рукой:

— Да делай что хошь.

— Нет! — коротко бросил я. Показал пальцем вокруг шеи и кивнул на деревья.

— Повесить хочешь… А чего, пущай люди видят, что разбойников наказали.

Ракша развернул лошадь и поехал в голову каравана. Стражники, развязав пленному ноги, потащили его за собой.

— Слышь, Эфиоп, дозволь одёжу забрать. — Возница осторожно тронул меня за рукав.

Я посмотрел на него. Он указал на зипуны убитых мной бандитов. Я кивнул, но внимательно следил, пока он раздевал трупы. Когда возница стал снимать лапти и обмотки с одного из них, выпали три монеты — больше московской копейки. Я протянул руку, и возница со вздохом положил деньги мне в ладонь. Новгородки, вдвое крупнее московских. Хоть что-то.

Когда караван тронулся дальше, я увидел по левую сторону семь повешенных разбойников. Один из них был настоящим гигантом — на две головы выше висевших рядом подельников. Именно он и свалил боярина.

Из наших стражников один был убит из самострела, трое легко ранены. Пронину повезло: удар пришёлся вскользь, и шлем спас его от неминуемой смерти. Но гигант всё равно достал его — трое стражников буквально истыкали разбойника копьями и стрелами, прежде чем тот рухнул.

Пронин получил сильнейшее сотрясение и лежал в повозке, периодически впадая в забытьё. Когда он приходил в себя, то стонал — глухо, сквозь стиснутые зубы, — и пытался приподнять голову, но тут же бессильно откидывался обратно. Один из его слуг постоянно менял ему смоченную в воде тряпицу, и вода стекала по вискам боярина, смешиваясь с потом. Лицо его осунулось и посерело, а глаза, когда он их открывал, смотрели мутно, будто сквозь толщу воды. Вечером, во время ночёвки, Пронина стало лихорадить. Он метался в жару, и сознание больше не возвращалось к нему. Лекарь, ехавший в караване, пытался напоить боярина настоями — горькими, пахнущими травами и дымом, — но тот не мог проглотить ни глотка. Жидкость тут же выливалась обратно, стекая по подбородку и впитываясь в мокрую от пота ткань. Лекарь хмурился, пробовал снова и снова, но всё было тщетно. Боярин только хрипел, отворачивал голову и дрожал всем телом, словно от холода, хотя кожа его горела огнём.

— Осталось только надеяться, что боярин справиться с недугом или нет, тут уж как господь решит. — Вздохнул лекарь.

На следующее утро боярин пришёл в себя. Радости Ракши не было предела — видимо, кризис миновал. Лицо Пронина распухло, вокруг глаз появились синие круги, словно очки кобры. Последствия сильного сотрясения. Но самое главное — он очнулся и мог пить, чем лекарь не преминул воспользоваться.

— Ну слава богу, ожил, Иван Фёдорович! — суетился Ракша. — Может, перестоим пару дней, а, Иван Фёдорович?

— Сколько до Владимира осталось?

— Так аккурат три дня, ежели не торопиться. Только оклемались вы. Растрясти может, Иван Фёдорович.

— Сдюжу. Не помру — раз вчера Господь не прибрал, значит, не пришло моё время. Давай, Ракша, веди караван. Во Владимире задержимся, ежели поплохеет.

Мы медленно продвигались к Владимиру. Всё это время я размышлял о том, как устроиться в этой жизни. Вопрос не праздный и весьма насущный. Ни кола, ни двора, и главное — я сильно ограничен в средствах. В общей сложности у меня на руках было триста сорок восемь копеек — новгородок и московок. Как я понял из рассказов Матвея, рубля как денежной единицы пока нет. Сто новгородок составляли счётный рубль, московками соответственно двести копеек. Копейка делилась на две полушки. Полушка — на две полуполушки, четвертицы. Рубль делился на полтину, гривну (двадцать копеек) и алтын (шесть копеек). Учитывая, что у меня, помимо этого, были полушки, всякая мелочь и три серебряных дирхема старой чеканки, всего набиралось около пяти рублей. Не зная цен на продукты, я не мог просчитать своё житьё на будущее. К тому же цены в разных местах сильно разнятся. Надеюсь, ближайшие три месяца проживу, а что дальше — пока непонятно.