Книга Можно и так сказать, страница 41 – Анна Матвеева

В кухонном пенале, как и в других шкафчиках, у тётки Любови царил полный порядок. Чаю и кофе отведена отдельная полочка (Нуров потёр руками в предвкушении – Софья запрещала ему то и другое, а теперь ей, конечно, всё равно, чем он себя травит). В круглой стеклянной банке – натыренные из разных кафе пакетики с сахаром, разрывать которые нужно посредине (а не с краю, как думают некоторые). Упаковка карамелек, судя по изображению на фантиках – сосисочных. Нет, это не сосиски. Это тамаринд, диковинный плод! Нуров поспешно сунул одну карамельку в рот и замер, пытаясь определить нюансы вкуса – солёный, сладкий, ещё какой-то…

Зачем он полез в шкаф, кстати?

Ах да. Он искал тарелки.

Они были выстроены за дверцей сушилки над раковиной в строжайшем порядке – от десертных до глубоких, по мере, так сказать, возрастания размера. Нуров наугад вытащил одну из них – и тут же ахнул от восторга. Сверху – полустёртые пионеры, один прильнул губами к горну, снизу – знамёна. Тридцатые годы, наверное. Эх, жаль, что в таком состоянии… Неужели тётка Любовь ела из этих пионеров? Ещё, поди, кошек кормила!

Радостный – появилась причина не работать! – Нуров аккуратно сфотографировал тарелку на планшет и отправил «распознаваться» в сеть. 1932 год, розничная цена 7,5 тысяч рублей, но это если хорошая сохранность… Тем не менее лучше эту тарелочку убрать с глаз подальше.

А может, там и другие есть?

Мама Франциска и Фужеров всё с тем же немым укором на лицах сидели в креслах поставленного на паузу самолёта, пока их безответственный демиург исследовал посуду тётки Любови. Не обнаружив больше ничего интересного, он перелил куриный супчик в белую плошку – и поставил в микроволновку, тоже довольно чистую. (Аркадий совершенно забыл о том, что здесь поработал клининг – и правильно, не он же за него платил!)

Ещё сколько-то времени ушло на то, чтобы найти соль и перец. И хлеб – он был в Русином пакете. Кашу и гуляш Аркадий решил оставить на ужин – или обед? Сколько сейчас времени?

Оказалось – половина четвёртого!

Усевшись вновь перед ноутбуком с чашкой растворимого кофе (с ароматом гудрона), он вдруг загрустил. Написанное с утра выглядело беспомощным, даже, пожалуй, жалким. Но ведь так происходит почти всегда – когда пишешь, кажется, что у тебя тут как минимум «Война и мир», а потом кто-то переключает рычаг – и ты ужасаешься своей бездарности, мысленно поддакиваешь критикам, которые тебя терпеть не могут. И в то же время отчаянно трусишь, что твою идею украдут, что более быстрый, молодой, выносливый автор напишет твой роман. Или пьесу.

Идеи и впрямь носятся в воздухе, думал Нуров, как те самые облака над «Конфуцием». Вот почему в своей прежней жизни (ей конец, конец, о Софья) он предпочитал исторический жанр – там меньше шансов промахнуться с темой. Ну и темы в целом были давно поделены между авторами, получавшими премии из года в год. Никому бы не пришло в голову писать о великом Б. – это была делянка Великого Компилятора. Он и только он считался абсолютным экспертом по творчеству Б., и если кто-то, по незнанию, вдруг начинал собирать ягоды из-за забора, то ему моментально приносили счёт.

Мира Антагоньева «занималась» великой Ж. – и упаси вас боже сочинить хотя бы даже пятистраничную брошюру о Ж., исследованной Антагоньевой вдоль и поперёк. У каждого биографа был свой собственный донор, а то и группа доноров – вот, например, у Нурова это Эхнатон, Кир, Александр, Диего Колумб и, в последние годы, Наполеон, доставшийся ему по наследству от Перского. Илья Андреевич, посвятивший Бонапарту всю свою жизнь, со спокойной душой передал его любимому ученику буквально на смертном одре. «Мне кажется, Аркашенька, никто ещё не занимался внимательно конями Наполеона. А ведь там был не один Маренго…»