Книга Линия иной судьбы 1, страница 64 – Дмитрий Соловей

Мать, больше не надеясь на разговоры, и написала заявления со всеми фактами воровства — в районный отдел народного образования и облОНО. Она писала долго, перечисляя каждый исчезнувший мешок муки, каждую пару обуви, не дошедшую до детей. Отдельно вспомнила и случай с сахаром: грузчики божились, что мешки сгрузили прямо во дворе у Беллы Михайловны, а на детдомовский склад из них попала едва ли треть. Закончив, перечитала письма дважды, мать сложила листы, заклеила конверты и долго сидела молча.

Пашка тяжело вздохнул и только сказал:

— Правильно. Терпеть больше нельзя.

У меня мнения на этот счёт не имелось. Конечно, уже не тридцать седьмой год, но полететь могли головы всех причастных и непричастных. Белла Михайловна имела прочные связи в райцентре, и толку от маминого письма могло не быть. Собственно так и случилось.

Заявление в райОНО тихо спустили на тормозах, а нам дали понять, что правдоискателей здесь не любят. Атмосфера сгустилась до предела. Белла Михайловна теперь смотрела на маму волком, повар на кухне демонстративно швырял бабе Лизе грязные тряпки для стирки, а Пашку завхоз привлекал к самым тяжёлым работам, не принимая отказа. При встрече сотрудники детдома стали отводить глаза, разговоры обрывались, стоило маме войти в кабинет, а сам завхоз уже не ухмылялся, как прежде, — только молча смотрел исподлобья.

Не знаю, какие именно махинации скрывались за распределением материальных благ для детского дома и кто конкретно прикрывал заведующую, но маму из Серогоз убрали технично. Её вызвали в районный отдел образования. Вернулась она только к вечеру — усталая, бледная, с крепко сжатыми губами. Сняла платок, молча села на табурет и лишь спустя несколько минут тихо сказала:

— Собираемся. Меня переводят.

Чиновники предложили ей другое место работы, прозрачно намекнув: если она откажется и продолжит упорствовать, результат для всей семьи будет самым плачевным. В сорок пятом году такие намёки понимали с полуслова. Рисковать Пашкой и мной мама не стала.

Мы уезжали седьмого ноября, прямо в день главного советского праздника. Пока весь райцентр маршировал на параде, мы грузили свои скромные пожитки: узлы с одеждой, ковёр, несколько книг, драгоценный чайный жестяной короб с письмами и фотографиями. На улице стоял холодный приазовский ноябрь: снега ещё не было, но земля уже промёрзла до каменной корки. По голой степи свободно гулял колючий северо-восточный ветер, забираясь под одежду и обжигая лицо сухим холодом.

Наш приёмыш Лёнька, которого мы когда-то подобрали на станции и привезли сюда, рыдал в три ручья, размазывая слёзы по лицу. Я всё это время искренне сопереживал этому пацану, присматривал за ним и опекал как мог. Мы всем сердцем хотели забрать его с собой, но ничего не вышло.

Буквально незадолго до нашего отъезда в детдом приехал милиционер. Выяснилось, что Лёньку разыскивают, и настоящая его фамилия — Водзименский. Оказалось, у его матери было много детей, муж погиб на фронте, и женщина сама отправила сына побираться на станцию Нижняя Лепетиха, чтобы дома осталось на один рот меньше. Мы этого не знали, а сам Лёнька сознательно промолчал про мать и соврал, что не помнит фамилию.

Мой взрослый разум понимал этого пацана: там, на станции, он просчитал шансы на выживание. В детском доме, да ещё под моим покровительством и защитой нашей мамы, ему было в сто раз лучше, безопаснее и сытнее, чем с родной матерью. Повезло, что его всё же оставили в детском доме. Это была обычная практика, когда детей сдавали на воспитание государству при живой матери.