Книга Линия иной судьбы 1, страница 62 – Дмитрий Соловей

Для них она была единственной матерью на все двести душ.

За каждой детской макушкой стояла своя, чёрная трагедия, от которой у меня, взрослого человека, кровь стыла в жилах. Рядом со мной в спальне спали Лёнька и шестилетний Васька из-под Геническа. Он по ночам кричал так, что просыпались все.

— Мамка!.. Не надо!.. Горим!.. — всхлипывал он во сне, отбиваясь руками от невидимого огня.

Мама первой подходила к его кровати, осторожно гладила по голове и тихо шептала:

— Всё, Васенька… Всё прошло. Ты дома. Спи, мой хороший.

Постепенно он затихал, только ещё долго всхлипывал сквозь сон.

Отец его ушёл на фронт ещё в сорок первом и с концами сгинул под Смоленском, а мать с двумя маленькими сёстрами пытались пережить оккупацию. В сорок третьем, во время отступления немцев, в их хату попал зажигательный снаряд. Ваську выбросило взрывной волной в огород, а мать и девчонок завалило горящими балками прямо у него на глазах. Из всей семьи уцелела только дальняя тётка, которая привезла его в Серогозы, сдала на порог и уехала, даже не обернувшись.

Сироты несли в себе этот ужас, и маме приходилось каждый вечер собирать их разбитые души по кусочкам.

Бабе Лизе здесь зарплату вообще не платили, официальной должности у неё не было. Но она честно, от зари до зари, отрабатывала свой хлеб, помогая на кухне и по хозяйству.

Летом в совхозном саду поспели абрикосы, их было много, ветки старых деревьев ломились под тяжестью плодов. Даже две сотни вечно голодных детей не успевали собрать всю падалицу и спелые ветки. Естественно, я тоже принял участие в сборе урожая. Лазил по деревьям, осторожно стряхивая плоды в расстеленные под ними простыни, а потом вместе со старшими мальчишками таскал тяжёлые корзины к кухне. Ладони к вечеру липли от сладкого сока, а рубаха была вся в жёлтых разводах.

Бабушка зря пропадать добру не давала. Она согнала старших девчонок, и вскоре все крыши корпусов были сплошь покрыты половинками золотистых абрикосов — сушили курагу на долгую зиму. Девчонки ловко вынимали косточки, а баба Лиза складывала их в отдельный мешок.

— Не съедайте всё! — покрикивала она. — Пригодится для пирогов.

До революции у неё была собственная кондитерская, и куда использовать эти косточки баба знала. По вечерам она сама раскалывала самые крупные маленьким молоточком, выбирала сладкие ядрышки, сушила и прятала их в холщовый мешочек.

Белла Михайловна со скрипом выделила из заначек сахар, но дала ничтожно мало. Баба Лиза всё равно умудрилась наварить очень кислого повидла для будущих зимних киселей и пирожков.

Ещё бабушка сама мыла малышей в жаркой баньке, бережно тёрла их мочалками, смазывала дёгтем и мазями ранки и чесоточные болячки. После бани она долго расчёсывала девчонкам волосы, заплетала косички, ворча себе под нос. Латала рубашки и пришивала оторванные пуговицы. Ей хотелось хоть ненадолго вернуть этим детям ощущение обычного дома.

Воспитательниц и нянек при детдоме числилось всего трое. Женщины они были хамоватые, ленивые, к чужим сиротам жалости не имели и при малейшей возможности бросали посты и убегали к себе домой, в деревню.

— Присмотрите за малышами, я скоро вернусь, — бросала одна из них, уже завязывая платок.

«Скоро» порой растягивалось до самого вечера. Тогда мама одна бегала сразу по нескольким спальням, разнимала драки, утешала плачущих, укладывала самых маленьких спать. Она терпела это из последних сил, раз за разом предупреждала Беллу Михайловну, просила навести порядок с кадрами, но заведующей было плевать.