Книга Линия иной судьбы 1, страница 63 – Дмитрий Соловей

Белла Михайловна продолжала открыто, цинично гробить детский дом, набивая собственные карманы. Родные дети Беллы, сытые и холёные, средь бела дня носились по территории детдома с белыми сахарными пряниками в руках. Они нарочно откусывали их маленькими кусочками, а две сотни сирот молча смотрели и сглатывали слюну — таких пряников большинство из них уже давно не видело.

В середине осени завхоз вместе с Беллой* умудрились тайком продать куда-то на сторону всю тёплую детскую обувь, присланную по госпрограмме. Для двухсот детдомовцев на зиму остались одни резиновые галоши, да и те выдавали на босу ногу — без носков и валенок. По утрам ребята, ёжась от холода, по очереди натягивали эти тяжёлые, холодные галоши и шлёпали в них по заиндевевшему двору. К вечеру ноги у многих синели, а малыши плакали, растирая озябшие пальцы. Видеть это было выше маминых сил.

Белла ничего и никого не боялась. И дело было не только в кумовстве с местным РОНО. Я, как человек из будущего, прекрасно понимал, как работали подобные системы. Стоило одному человеку поставить руку на распределение дефицита, как вокруг него очень быстро возникал круг «своих». Один получал мешок муки, другой — кусок сукна, третьему перепадала американская тушёнка, четвёртому — мясо сданной в детдом скотины. Взамен все дружно отворачивались, когда приходило время задавать неудобные вопросы.

Белла Михайловна была еврейкой, пережившей оккупацию. За её спиной стояла мощнейшая, набиравшая в сорок пятом году колоссальный вес сила — Еврейский антифашистский комитет. В газетах вовсю гремели их лозунги.

Мама об этом почти ничего не знала, зато я понимал, что любое неосторожное слово о национальности Беллы могло обернуться большими неприятностями. Поэтому спорить с ней следовало только по существу — о детях, продуктах и казённом имуществе.

Впрочем, главной защитой Беллы была вовсе не национальность, а дефицит. Пока нужные люди регулярно получали свою долю — сахар, сукно, мясо, консервы и другие дефицитные продукты, — никто не хотел замечать, что две сотни сирот ходят голодными и босыми.

Белла Михайловна твердо знала: «свои» в обиду не дадут. Любую попытку местной районной прокуратуры или приехавшей русской учительницы Нины проверить её склады она могла одним звонком наверх превратить в политическое дело, обвинив правдоискателей в «антисемитизме». Это был безупречный щит. Районное же начальство предпочитало сыто кормиться с её рук. Сукно со складов, мясо тех самых сданных родственниками коров, американская тушёнка — всё это жирными ручьями утекало на «нужные» адреса, гарантируя Белле абсолютную неприкосновенность.

— Ниночка, брось ты это, — тихо говорила баба Лиза вечером в нашей каморке, пока мама, сжав зубы, писала очередное заявление. — Не стену ты пробиваешь, дочка. За Беллой такие люди в Киеве да в Москве стоят, что тебя в один день отсюда вышвырнут, а деток всё равно обувью не обеспечишь. Только себя поднимешь на штыки. О своих мальчиках подумай. Куда мы пойдём, если тебя посадят?

— Не могу я молчать, мама! — Нина резко бросила перо на стол, и фиолетовая клякса уродливо расплылась по бумаге. — Они в калошах на босу ногу будут прыгають по снегу! В калошах! Шураик там, на фронте, кровь проливал не ради того, чтобы эти тыловые крысы сирот обкрадывали, прикрываясь своими связями! Пусть увольняют, но я это так не оставлю!