Книга Линия иной судьбы 1, страница 67 – Дмитрий Соловей

Уже темнело, когда на горизонте показалась одноконная повозка. На ней вместе с пожилым кучером наконец-то приехала уставшая мама. Кое-как мы погрузили узлы, сбережённый ковёр и двинулись в путь.

В новое для нас село прибыли уже глубокой ночью. Едва зайдя в выделенный угол, мы кинулись топить печь. Дров не было, но Пашка быстро раздобыл охапку сухой соломы. Вспыхнул огонь, пошло долгожданное тепло, и мама прямо на железной плите нажарила из нашего порошка огромную, дымящуюся сковородку яичницы. Мы пили горячий чай — пусть совсем без сахара, зато в уюте. Это было абсолютное счастье.

Район назывался Хортицкий — в честь той самой, легендарной запорожско-казачьей Хортицы, что высилась гранитными скалами чуть дальше, у Днепра. Бедность здесь, в степных сёлах, была невероятная, но сам детский дом оказался в сто раз лучше ада Беллы Михайловны.

Тут были добротные саманные и кирпичные корпуса, побелённые известью, работал свой клуб, где стояло настоящее довоенное пианино и даже числился музыкальный руководитель. По вечерам оттуда доносились нестройные детские голоса: старшие разучивали песни, кто-то одним пальцем осторожно подбирал мелодию на расстроенном пианино. После Серогоз эти звуки казались почти роскошью.

Для старших девчонок-сирот была организована швейная мастерская, где их учили ремеслу. На длинных столах лежали выкройки, жестяные коробки с пуговицами, катушки суровых ниток, а вдоль стен стояли старые ручные машинки. Девочки штопали одежду малышам, перелицовывали поношенные гимнастёрки и шинели, учились кроить простые платья и фартуки.

В бухгалтерии сидел весёлый, добродушный старик-бухгалтер.

В этом детдоме жили бедно, скудно, но мой цепкий взгляд сразу отметил главное: здесь всё, до последней нитки и грамма крупы, шло исключительно на детей. Даже кухонные очистки честно отправлялись в подсобное хозяйство детдома, а не исчезали по чьим-то домашним дворам. На складе не прятали мешки с крупой для начальства, не выносили тайком сукно и обувь. Здесь не было сытого завхоза с масляными глазами. Всё, что приходило в детдом, попадало к ребятишкам — в тарелку, на плечи или в руки.

Видя, что жизнь наконец-то обретает твёрдую почву, баба Лиза, видимо, решила, что Шурасик нас здесь сам ни за что не найдёт. Предварительно посоветовавшись с директором детского дома, она взялась за дело сама.

Несколько вечеров подряд баба Лиза раскладывала на столе старые письма от Шуры. На пожелтевших фронтовых треугольниках ещё можно было разобрать номер полевой почты и последней воинской части. Директор внимательно просмотрел их и сказал, что просто писать по старому адресу уже бессмысленно — часть могла быть давно расформирована. Тогда вместе они составили запрос, который военкомат должен был переслать в Главное управление по учёту потерь личного состава Красной Армии с просьбой установить дальнейшую судьбу Шуры. Мы всё ещё надеялись и ждали чуда.

В середине декабря директор заглянул в нашу каморку, неловко потирая ладонью потёртый офицерский китель.

— Елизавета Михайловна, — обратился он к бабушке, смущённо кашлянув. — Тут такое дело… Новый год на носу. Первый мирный праздник у ребятишек. Хочется устроить им что-то особенное, понимаете? А поварихи наши ничего, кроме перловки да каши-размазни, делать не умеют. Вы же у нас женщина городская, с опытом. Помогите, а? Нам со склада немного белой муки выделили и даже тростниковый сахар-сырец. Горсть изюма тоже есть.