Книга Линия иной судьбы 5, страница 92 – Дмитрий Соловей

Следом я детально зарисовал варианты женских гигиенических прокладок. По тому же принципу: гидрофобная марля, распушённая целлюлоза с гелем и липкая полоса на каучуковом клее с тыльной стороны для фиксации на белье. В пятьдесят восьмом году советские женщины о таком даже мечтать не могли.

К вечеру воскресенья моя папка раздулась почти вдвое. Это был уже не просто отчёт для полковника Яздовского. Это была настоящая бытовая революция.

В понедельник ровно в восемь ноль-ноль я переступил порог кабинета моего непосредственного руководителя. Полковник сидел в той же позе, что и неделю назад

— Принесли, Жериков? — спросил он вместо приветствия. — Показывайте, что вы там насочиняли.

Я выложил перед ним увесистую папку с текстом, эскизами и чертежами. Полковник покосился на неё с лёгким недоверием, придвинул к себе, раскрыл первую страницу и… затих.

Минуты текли, и тишину нарушал лишь сухой шелест страниц. Лицо Яздовского менялось на глазах. Сначала на нём отразилось привычное выражение военного человека, привыкшего к порядку, затем брови поползли вверх, а когда он дошёл до чертежей конвейерных линий, каучукового клея и трёх вариантов фиксации геля, полковник просто схватился за голову.

Понимаю. Я сам удивился, когда столько всего накатал. Обычно научно-исследовательские институты выдавали такие объёмы технико-экономических обоснований месяцами, подключая целые отделы с машинистками. Но я-то человек из будущего, где нормы информационного потока совершенно другие. На то, на что у советского инженера в 1958 году уходили недели расчётов, я просто выуживал из памяти и переносил на бумагу.

Когда Яздовский перевернул листы с гражданским применением — детскими подгузниками, женской гигиеной и, наконец, тем самым «опасным» листом про возрастных членов Президиума ЦК и дипломатов на переговорах, — он глубоко вздохнул и перевёл взгляд на меня.

— Ну и ну, аспирант Жериков… — пробормотал он. — Знаете, я тут на досуге внимательно изучил вашу биографию. Узнал, что вам всего двадцать два года. Поначалу сильно удивился наличию шести авторских свидетельств в таком возрасте. А теперь… Знаете, теперь я уже вообще ничему не удивляюсь.

Полковник пододвинул к себе телефон, набрал короткий номер и приказал:

— Егоров? Срочно ко мне. И возьми пару бойцов.

Через две минуты в кабинет вошёл хмурый капитан в армейской форме — тот самый, из Первого отдела. Яздовский кивнул на меня:

— Егоров, бери этого товарища, езжайте к нему в общежитие на Новопесчаную. Провести тщательный осмотр помещения. Все черновики, наброски, испорченные листы — изъять.

Капитан козырнул, и мы поехали.

Сказать, что я опешил, — ничего не сказать. Снова забыл, в каком времени живу и какие сейчас правила.

Обыск в моей комнате провели по всем правилам чекистской науки. Искали долго, но никаких черновиков я не оставлял, всё сам же вечером в воскресеньё сжёг. В итоге разочарованный Егоров изъял лишь три использованных листа копировальной бумаги.

Когда мы вернулись в НИИ АМ ВВС, Яздовский лично спустился со мной на первый этаж второго корпуса. Как оказалось, он успел много чего сделать в моё отсутствие.

— Эксперимент с домашней работой окончен, Жериков, — отрезал полковник, открывая передо мной дверь кабинета. — Отныне работать и что-то писать дома вам категорически запрещено. Вот ваше рабочее место.