Книга Линия иной судьбы 5, страница 51 – Дмитрий Соловей

— Распределили нас в Пашковскую, — похвастался Толик. — В истребительный полк. Зачислены лётчиками, товарищи гражданские! Будем кубанское небо охранять.

Я с удивлением приподнял брови:

— В Пашковскую? Так там же вроде гражданские Ли-2 да Як-12 стоят?

— Это на одной стороне аэродрома гражданские, Валька, — ухмыльнулся Толик. — А на нашей — реактивные! МиГ-15 и МиГ-17. Мы теперь, брат, на свистящих машинах летаем. Скорость — почти тысяча километров в час! Самая передовая техника в мире.

Бабушка, уже вовсю хлопоча и выставляя на стол всё, что нашлось в закромах, только головой качала:

— Реактивные… Господи, страсти-то какие! Свистят ведь небось на весь город? Вы уж там аккуратнее, соколики. Лётчики… Подумать только, уже лейтенанты!

Парни уселись за стол. Василий, запоздало высунувшийся из своей комнаты, с уважением посматривал на их лётные эмблемы на петлицах. Разговор пошёл шумный, весёлый. Ребята наперебой рассказывали про полёты, про строгую приёмную комиссию и про то, как у Толика на госэкзамене чуть фонарь кабины не заклинило.

Я слушал их, улыбался, подкладывал им картошки и мысленно ставил себе ещё один плюсик.

— А когда в часть-то? — спросил Васька. — Вас что, прямо завтра за штурвалы?

— Скажешь тоже, — ухмыльнулся Мишка. — Нам целый месяц отпуска выписали. С предписанием явиться в полк только двадцать седьмого ноября. Так что мы пока вольные казаки, Вася. Гуляем на законных основаниях, при деньгах и при погонах. Правда, жить потом придётся в гарнизонном общежитии прямо у полосы, в Пашковской. Там лейтенантам комнаты дают в ДОСах. Но после казарменных нар в Ейске нам и общага — хоромы.

— Ну а в Хадыженск-то поедешь? К матери? — спросил я его.

Мишка помрачнел, покрутил в пальцах гранёную стопочку, в которую бабушка уже налила домашней настойки, и ответил:

— Не знаю, Валь. Не тянет. Она мне так ни разу письма и не написала, не приехала. На выпускной в Ейск я ей телеграмму посылал — ноль внимания. Толик вот зовёт к своим на пару недель, а там сразу в Пашковскую, обживаться. Наверное, так и сделаю. Напрошусь к Толиным родителям на постой.

— Зачем к Толяновым? — перебила его бабушка, выставляя горячий пирог. — И слушать ничего не хочу! Месяц отпуска у вас? Вот у нас и живи! Места, что ли, в доме мало? Васька вон по воскресеньям на заводе пропадает, Валька — в своём институте. Комната свободная есть. А в Хадыженск… — Бабушка посмотрела на Мишку. — Бог ей судья, Мишенька. Ты теперь при государственном деле, сам себе хозяин. Ешь давай! В училище вашем таких пирогов небось не давали.

Мишка благодарно улыбнулся:

— Спасибо, баб Лиз. С вами оно как-то… надёжнее.

Тридцать первого октября с самого утра отменили две последние пары, и всю студенческую массу КИППа согнали в актовый зал. Повод по нынешним меркам был значимый. По радио зачитали свежий Указ Президиума Верховного Совета СССР: за выдающиеся успехи в заготовках зерна, яиц, мяса и молока Краснодарский край был награждён орденом Ленина.

Сцену актового зала задрапировали кумачом. В центре, над президиумом, висел портрет Хрущёва, а чуть пониже — плакат с главным кубанским лозунгом последних лет: «Превратим Кубань в фабрику мяса и молока! Догоним и перегоним штат Айову!»

На трибуну вышел секретарь парткома института, доцент Приходько. Он кашлянул в кулак, поприветствовал нас и начал читать по бумажке: