Книга Воздушная кавалерия. Том 2, страница 57 – Джек из тени

— Будет… — наконец выдавил он из себя, его голос был похож на скрип несмазанной телеги. — Все будет, господин поручик… Сию минуту…

— Вот и отлично, — я отступил от него, давая ему возможность дышать. — Сержант, проконтролируйте, чтобы лейтенант ничего не перепутал. И прихватите заодно пару ящиков той самой американской тушенки. Думаю, моим бойцам после похода не помешает усиленное питание. Надеюсь, лейтенант, мы больше не вернёмся к этому разговору, а всё вещевое, и не только, довольствие, положенное нормативами, будет выдаваться сразу.

Я развернулся и, не удостоив Галкина больше ни единым взглядом, пошел обратно в казарму. За спиной я слышал, как Матвеев отдает команды своим басом, и суетливую, испуганную скороговорку интенданта.

Через полчаса в казарму начали таскать трофеи. Новые, скрипящие яловые сапоги, тюки с чистым бельем. А под конец два тяжелых ящика с заветными банками американской тушенки. Взвод гудел, как улей в медосбор. Это была не просто победа. Это был пир.

Ночью, когда я, измотанный до предела, вернулся в свою офицерскую каморку после написания рапорта и разбора полетов, меня ждал сюрприз. На моей койке, на грубом солдатском одеяле, стояла граненая кружка с дымящимся, ароматным чаем. А рядом, на чистой тряпице, лежал толстый ломоть черного хлеба, а на нем два прозрачных, как слеза, куска сала с мясной прожилкой.

Я замер, в казарме было тихо, все спали. Никто ничего не сказал, никто не признался. Это был не просто ужин. Знак высшего солдатского признания. Меня приняли, я стал своим.

Сел на койку, взял в руки еще теплую кружку. Аромат простого, крепкого чая ударил в нос, прогоняя усталость. Анимированная фигурка в углу интерфейса задумчиво жевала виртуальный кусок сала. Я усмехнулся, откусывая кусок хлеба с салом. Вкус был божественным.

Сон навалился не сразу. Сперва была свинцовая тяжесть в мышцах, гул в ушах и калейдоскоп из лиц, живых и мертвых, проплывающий перед закрытыми глазами. Я провалился в сон, как в колодец с вязкой, теплой нефтью. Без сновидений, без мыслей, просто в спасительную темноту. А потом тьма отступила, и я снова оказался там.

Ущелье. Мокрые, склизкие камни, запах прелой листвы и пороха. Вот Матвеев, вжимается в землю, его лицо словно серая маска. Вот Синицын кричит, зажимая пробитую ногу. Грохот выстрелов бьет по ушам, воздух режут трассеры. Все как было, до мельчайшей, кошмарной детали. Я снова переживал тот бой, и ледяной ужас бессилия начал сковывать его изнутри. Я знал, что сейчас Кузнецов вскрикнет и упадет…

Но сон дрогнул.

Картинка пошла рябью, как помехи на старом экране. Звук исказился, превратившись в гул. Лицо Матвеева на мгновение расплылось, а когда снова сфокусировалось, это был уже не сержант. Это был незнакомец.

Я моргнул, и мир вокруг него окончательно изменился.

Стою на краю того же ущелья, но теперь оно было шире, а вместо дикой тайги впереди, в полумраке рассвета, виднелись строгие, утилитарные очертания какой-то замаскированной базы. И люди вокруг него были другими.

Это был не его взвод. Их было больше, не меньше полусотни. Они двигались бесшумно, как тени, и каждый их жест дышал смертоносной эффективностью. Их броня была не похожа на те тяжелые броники взвода, даже не похоже на то, что я видел у людей Волкова. Матовые, темно-серые пластины, повторяющие анатомию тела, сочленения, усиленные чем-то похожим на экзоскелет, глухие шлемы, полностью скрывающие лица. В руках они держали короткоствольные автоматы, компактные и хищные. А за спиной у каждого, у рукоятей, виднелись парные клинки-коротыши.