Книга Позывной: "Дагдар". Часть 1, страница 21 – Артём Март

Он сидел сгорбившись, локти упёрты в колени, голова опущена. Ремня на нём не было, китель расстёгнут, подол грязной майки выбился наружу. Услышав скрип двери, он поднял голову. Даже в полумраке было видно, как сильно опухло его лицо.

— О, явился, — голос Горохова был хриплым, говорил он несколько неразборчиво. Может, виной тому разбитые губы, может — выбитые мной зубы. Горохов зло уставился на меня. — Полюбоваться пришёл, прапор? Или совесть замучила?

Я не ответил. Прошёл внутрь, прикрыл за собой дверь. В бане сразу стало темнее — только тонкая полоска света из-под двери да мутное пятно окна. Сел на корточки напротив него, упёрся спиной в стену. Между нами было шага два, не больше.

— Молчишь? — Горохов сплюнул на землю. Кровяная слюна тёмным пятном легла на окаменевшую землю. — Правильно. Чего говорить? Я для тебя теперь — убийца, да?

Я смотрел на него. Не отводил взгляда. Руки его, лежащие на коленях, мелко подрагивали. Он пытался это скрыть — сжимал пальцы в кулаки, но дрожь от этого только усиливалась, переходила в запястья.

— Ты считаешь меня убийцей, — проговорил он, и в голосе его зазвенела привычная гороховская злоба, которую я знал так хорошо. — Думаешь, я специально пальнул? Думаешь, хотел так с самого начала? Потому что злой, да? Потому что в детдоме меня тамошние пацаны били и один раз чуть не убили? А теперь… Теперь я сам кого хочешь убить могу, так?

Я молчал. Смотрел на него.

— Не-е-е-ет, — протянул Горохов. — Это всё ты со своими переговорами… Ты их жалел, прапор! Жалел! А они наших жгли! Душманы бы нас не пожалели, если б дорвались!

Голос его срывался, но в этом срыве не было слабости. Только злость. Глубокая, застарелая, как эта банная грязь.

Я ему не ответил. Ждал, пока выговорится. Чтоб получше впиталось то, что я хотел ему сказать.

— Думаешь, ты первый, кто меня судит? — Горохов вдруг подался вперёд, и я увидел, как блеснули его глаза в полумраке. — А Пожидаев? Тот тоже… всё учил, как жить. Как солдат строить. Умник, блин. Правильным всё притворялся. А сам…

Он замолчал. Резко, будто поперхнулся. Отвёл взгляд, уставился куда-то в угол, на груду старых тазов.

Я ждал. Где-то далеко тарахтел генератор. Короед грыз древесину где-то в дверном косяке.

Горохов молчал долго. Пальцы его, сжатые в кулаки, побелели на костяшках. Потом он выдохнул — шумно, со свистом, будто из него выходил весь воздух разом.

— Не убивал я его, слышишь? Не убивал! И уже говорил тебе об этом! И сегодня я ни в чём не виноват! Я солдат! И поступал, как солдат, слышишь, прапор?

Он снова замолчал. Уронил голову на руки, упиравшиеся локтями в колени.

— Мы с Фоксом тогда на тропе были, — заговорил он, и голос его стал глухим, чужим. — Он сверху шёл, Пожидаев. Тропа узкая, осыпь. Ты сам знаешь, какие там тропы. Шаг в сторону — и всё.

Он тяжело сглотнул. Так, будто сглатывать было нечего.

— Прапор сам попёрся. Мы с Фоксом пошли встречать его. А вдруг чего?

Он поднял взгляд на меня.

— Он оступился. Я успел его за руку схватить. Держал. А Фокс… Фокс кричал, чтоб я держал, сам лез, помочь хотел… — Горохов говорил и говорил, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами. — А камень подо мной пополз. Я понял: если не отпущу — мы оба полетим. Вдвоём. Я держал, пока мог. А потом…