Книга Позывной: "Дагдар". Часть 1, страница 110 – Артём Март

Саша давно уже понял: в яму бросают тех, кого не жалко. Сюда сажают тех, за кого хотят выручить хорошую цену.

Его держали в крайней каморке. Не одного — просто отдельно от основной массы, чтобы не смешивать «товар».

Дверь на день оставляли открытой, но на правой ноге всегда сидел короткий кожаный ремень, пропущенный сквозь железное кольцо в стене. Ремень был старый, тёмный от пота и грязи, но крепкий.

На ночь его затягивали плотнее. Днём — чуть слабее, чтобы пленник мог встать, размять ноги, сесть у порога и не затекать совсем уж по-скотски. Дорогой раб должен выглядеть бодро. Махди понимал в таких вещах.

Саша сидел у самой стены, как раз там, где под её основанием темнело небольшое дренажное отверстие. Это был старый водоотвод, наполовину забитый глиной и камнем.

Со стороны казалось, будто Саша прячется от солнца или бережёт бок от жёсткого света. На самом деле он уже вторую ночь подряд ощупывал пальцами нижний камень, вдавленный в землю по самое брюхо.

Камень едва заметно шевелился.

Это знание сидело у Саши внутри, как заноза. Не давало ни покоя, ни четкой надежды. Лишь делало всё вокруг не таким безнадёжным, каким оно казалось на первый взгляд.

В соседней каморке кашлянул старик.

Старика звали Хабиб. Борода у него была жидкая, седая, глаза — умные и злые. Не по стариковски злые, нет. Скорее, они были злыми, как бывают у человека который привык думать чаще других, но постоянно это скрывать.

Когда его привели сюда, один из людей Махди, улыбаясь сказал на ломаном русском, что старик «дорогой, потому что языки знает». И это было правдой.

Хабиб говорил на фарси, пушту, урду, дари, немного по-арабски, а русский понимал так, будто в своё время слушал его не один год. Возможно, в Кабуле. А может, ещё где. Саша не спрашивал. Да и старик сам не рвался рассказывать.

Справа от Саши сидел другой пленник — сухой, жёлчный человек лет сорока, с узким городским лицом и когда-то, наверное, ухоженными руками. Пальцы у него и теперь были длинные, чистые по сравнению с Сашиными. Этот звался Нур-Мухаммад и всё время держался так, будто даже в плену не терял права смотреть на окружающих сверху вниз.

Его ценили по-своему: он умел считать, писать, вёл когда-то чьи-то хозяйственные книги. Короче говоря, был бухгалтером. И теперь, если верить Хабибу, мог оказаться полезным какому-нибудь купцу или полевому командиру.

Сам Нур-Мухаммад, хоть и говорил по-русски, о себе не рассказывал. Только всё время морщился и смотрел вокруг так, словно весь этот двор — грубая ошибка мироздания, в которую его запихнули по недоразумению.

Четвёртым был мальчишка. Нет, уже не совсем мальчишка — лет восемнадцать, может, девятнадцать. Худой, жилистый, с быстрыми, испуганными глазами и обветренным лицом горного пастуха. Его звали Самад.

Ценность его была самая простая и потому самая понятная: молодой, крепкий, зубы целы, спина не сгорбленна от работы с самого детства. Из такого, если не убьют сразу работой, выйдет покладистый работник. Или солдат. Или ещё кто-нибудь, кому положено лишь делать дела и не задавать лишних вопросов.

Саша смотрел на всех троих и всякий раз чувствовал одно и то же. Злость. Не яркую, не горячую. А такую, которая сидит в груди глухим камнем и тяжелеет изо дня в день. Но злость эта была направлена отнюдь не на этих людей.