Книга В погоне за камнем, страница 108 – Артём Март

— Тихо, — перебил его я.

Горохов осекся. Затих. Но затих не только он, мы с Клещом тоже. Все потому, что где-то в бурьяне раздался низковатый, размеренный троекратный свист.

— Слышали⁈ — зашипел Клещ, перейдя на сдавленный шёпот. — Слышали⁈ Вот он, снова! Я же говорил!

Горохов тяжело вздохнул. На него я не смотрел, но мне показалось, будто я буквально кожей почувствовал, как старший сержант закатил глаза.

— И ты ради этого всех перебудил, Клещ? — проговорил он вполголоса, но с явной насмешкой и раздражением. — Ради этого мы сейчас жопы на холодной земле морозим?

— В каком смысле? — Клещ непонимающе уставился на него, хотя в темноте вряд ли мог разглядеть лицо. — Ты слышал же! Там, в зарослях, свистит кто-то! Вон, своими ушами слыхал!

Свист вдруг раздался вновь, и Клещ добавил:

— Ну вот же, опять!

— Ага… — Горохов сплюнул. — Тоже мне… Условные знаки… Это зверьё какое-то. Шакалы, птицы… Мало ли кто в ночи орёт. А ты панику развёл.

— Да я… Я не знаю… Ну кто так свистеть умеет? — принялся оправдываться Клещ. — Мне… Мне просто подозрительно стало… Ну вот я…

— Дури у тебя… полная башка… — прошипел Горохов раздражённо.

— Ну я ж хотел как лучше… А мало ли? А вдруг это были бы…

Тут Горохов, не сдерживаясь, замахнулся и дал Клещу лёгкого подзатыльника. Тот ойкнул, вздрогнул, дёрнулся.

— Да ты че, Дим⁈ — возмутился он, потирая затылок. — За что⁈

Я всё это время молчал. Смотрел в темноту, пытаясь различить источник звука. Услышав шлепок, резко обернулся.

— Горохов.

Голос мой прозвучал тихо, но в нём было достаточно стали, чтобы Горохов замер.

— Ещё раз такое увижу, Дима, будешь у меня месяц на кухне жратву раздавать. Понял?

Наступила тишина. Горохов молчал. Я чувствовал, как он напрягся, как в нём борется желание огрызнуться и понимание, что я не шучу. Секунды тянулись медленно, как патока.

— Понял, я спрашиваю? — повторил я, чуть повышая тон. Ровно настолько, чтобы стало ясно — шутки кончились. — Вопросы есть?

Горохов дёрнул головой. Он хотел возразить. Хотел сказать что-то резкое, злое. Но сдержался. Внутренняя борьба читалась в его молчании, в том, как раздражённо он засопел, не сводя с меня глаз.

Наконец он выдавил сквозь зубы:

— Понял. Вопросов нет.

Я не ответил. Отвернулся, снова уставился в темноту.

Разглядеть что-то в прицел в этих кустах было тяжело. Неудобства добавлял и очень малый угол обзора ночника. Сквозь него я видел лишь зеленоватое марево, в котором с трудом угадывались кусты, камни, корявые стволы. Я медленно водил прибором из стороны в сторону, стараясь не пропустить ни одной детали.

И вдруг кое-что увидел.

Метрах в сорока, на сухом стволе дерева, сидела птица. Крупная, расцветкой и текстурой оперения почти неотличимой от коры. Только два огромных, выпученных глаза поблескивали в окуляре, отражая слабый свет звёзд. Птица сидела неподвижно, а потом вдруг она раскрыла широкий, нелепый, какой-то лопатообразный клюв.

Раздался тот самый свист. Ритмичный, низковатый, троекратный.

Я опустил прицел. Хмыкнул.

— Клещ.

Он подполз ближе.

— На-ка, глянь.

Я протянул ему прибор. Клещ неуклюже приладил его к глазам, долго водил прибором, решительно ничего не понимая.

— На десять часов, на палке сидит. Видишь?

Он замер. Я видел, как напряглась его спина, как он вцепился в прицел обеими руками. Когда свист раздался снова, плечи его вдруг обмякли, поникли. Он опустил прибор, и даже в темноте стало видно, как вытянулось его лицо.