Книга В погоне за камнем, страница 104 – Артём Март

Он немного помолчал. Приподнял подбородок, словно бы подставляя лицо слабому прохладному ветру. Потом заговорил вновь:

— Че-то впутались мы в какую-то блуднину, Селихов. Чеботарев весь на нервах. Да и видал? После того, как те сукины сыны америкоса на дороге взяли, у нас тут все вон как забегали. Что ни день, то два-три вертолета. Такого давно уже не бывало. У нас квадрат относительно других спокойный.

Он помедлил. Будто бы задумался.

— Американца, что ли, ищут?

— Возможно, — проговорил я. — Но какой смысл сейчас об этом думать?

Замбой приподнял бровь.

— Как какой? Видать, кончилась наша «спокойная жизнь». Кончилась чеботаревская слепая стабильность.

— А ты что, против?

Зайцев обернулся. Глянул на бойцов первого стрелкового, сидевших у костра и о чем-то болтавших.

— Не знаю, Саня, — признался он. — Хреновое у меня предчувствие. Хреново эта история с амером началась, и хреново закончится.

— Не думай об этом, командир, — я опёрся спиной о колесо, прикрыл глаза. — Сейчас наша главная задача — довезти языка. А там глянем, Вадик. Там глянем.

Добежав до земляной осыпи, я, не думая ни секунды, нырнул за нее. Сапоги заскользили по камням. Зашуршала осыпающаяся земля. Когда я залег за насыпью, то замер. Вскинул автомат. А потом — дал очередь в туман.

Автомат протрещал так, что чуть уши не заложило. Эхо его выстрелов присоединилось к гулкому звуку огневого боя, не прекращавшегося где-то в тумане.

— Держитесь, братцы, — проговорил я негромко, выцеживая в молочно-белой пелене тумана блуждающие тени. — Я быстро. Быстро найду его. И вернусь за вами.

Я еще раз глянул вдаль, но не смог ничего рассмотреть. Тогда обернулся, норовя спуститься по осыпи вниз. И замер.

Внизу, на самом дне каменистой канавы, куда вела осыпь, оказался труп. Он был одет в грязное, рваное тряпье и лежал на животе. Колпак капюшона, скрывавшего его голову, едва заметно подрагивал на холодном ветру. Лишь очень худые, очень смуглые, израненные руки и ноги торчали из-под тряпья чуть выше локтей и коленей.

Я нахмурился, но все равно принялся спускаться. А потом труп зашевелился. Застонал.

— Аагх… Мама…

— Наш, русский, — проговорил я тихо и ускорился, — живой, значит.

Я съехал к нему по осыпи на ногах.

— Э, браток, ты как? — Опустился я рядом на колени. — Живой? Идти можешь?

Он пошевелился, слабо. Потом закашлялся.

Свежих ранений я у него не заметил. Лишь общее истощение.

— Какая часть? Какое соединение? — проговорил я и попытался его перевернуть.

Тот подался с трудом, но перевернулся на бок. На его худое лицо упал капюшон.

— Давай так, — проговорил я, снимая с пояса фляжку. — Дам тебе воды. Потом тут посидишь. У меня дело есть. А чуть позже мы за тобой вернемся, ферштейн? На вот, попей…

Я отодвинул его капюшон с лица. И обомлел. На меня смотрел мой брат Саша. Лицо у него было худое до невозможности. Изуродованное шрамами и ожогами. На лысом черепе зиял большой, плохо заживающий рубец.

Брат не смотрел на меня. Казалось, на это у него не было сил.

— Саня, — я схватил его, притянул к себе, заглянул в лицо, — Саня, это я Пашка, слышишь меня?

Он, казалось, не слышал. Лишь стонал и закатывал глаза, приоткрыв сухие, рваные губы.

Я выругался матом. Несколько секунд мне понадобилось, чтобы взять себя в руки.