Книга В погоне за камнем, страница 102 – Артём Март

Зайцев хмыкнул. Помолчал, глядя мне в глаза. Я выдержал этот взгляд. Потом он глянул на часы.

— До старого поста еще минут сорок дороги. Там заночуем.

— Ну тогда, — я снял панаму, пригладил взмокшие волосы и надел ее обратно, — подождем пять минуток. Пусть пленный подышит. Чуть в себя придет. И в путь.

— Лады, — сказал он наконец.

Он развернулся и пошёл к кабине. Я услышал, как лейтенант принялся по пути выкрикивать новые приказы личному составу.

Мы выгрузились на старом посту, когда ночь уже взяла своё по-настоящему. Звёзды висели низко, крупные, немигающие. Где-то там, за чёрными зубцами гор, луна ещё не взошла, и темнота обложила распадок так плотно, что без привычки можно было носом в броню ткнуться.

Зайцев распорядился быстро, толково. Пленных — в землянку, ту, что с целой крышей. Мельника и Казака — к ним, в охрану. Сказал: «Если этот седой опять биться начнёт — сразу зовите. Сами не лезьте». Мельник кивнул, а Казак снова побледнел, но спорить, конечно же, не посмел.

Зайцев же распорядился, чтобы на часы первым делом встали парни из экипажа БТР.

— Пусть стрелки чуть отдохнут, — проговорил он тогда, — смена через два часа. Отдыхать будем по графику.

Да, признаться, и пост был маленьким. БТР занимал почти все его внутреннее пространство. Захочешь пройти от края до края — справишься шагов за тридцать.

Кроме того, пост был ветхим. Как объяснил мне Зайцев, его наспех возвел тут сводный отряд Московского еще в восьмидесятом. Постояли тут немного, и пошли дальше. А пост остался.

Представлял он из себя пару наспех выкопанных землянок, несколько укрепленных окопов по периметру и кустарное ограждение, наспех сложенное из уже давно прогнивших досок, какой-то рабицы и кусков неведомо откуда взявшегося шифера.

Мы развели огонь в небольшом углублении, под БТРом. Место здесь было гиблое — сразу видно. Землянки вросли в склон, как старые грибы. У одной крыша завалилась, брёвна торчали, будто рёбра дохлого верблюда. Другая же пока держалась. Пулемётные ячейки, сложенные из камня и пустых ящиков, заросли полынью по пояс. Ветерок шевелил сухую траву, и она шуршала, будто кто-то шептался в темноте.

Я сел чуть поодаль, под колесо БТРа. Положил себе плащ-палатку и устроился на ней.

Достал банку тушёнки, открыл ножом. Ел медленно, слушал.

У костра сидели бойцы. Горохов — чуть в стороне, как всегда. Рядом с ним Клещ устроился на каком-то ящике, ёрзал, крутил головой.

— Место… — Клещ поёжился, хотя от костра шло тепло. — Нехорошее место, мужики. Могильником разит.

Штык, который сидел на корточках, подкидывая в огонь сухие ветки, хмыкнул. Лицо у него в свете пламени казалось вырезанным из какого-то красного камня — грубое, скуластое.

— Э, Клещ, ты давай не ссы. Какой это тебе могильник? Тут наши год назад сидели. Говорят, крепко сидели.

— Сидели, да съехали, — Кочубей отозвался не сразу. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Зря не съехали бы. Места и правда гиблые. Вы тот заброшенный кишлак видали? Зрелище — ничего себе.

Он сидел на камне и смотрел в огонь немигающим взглядом. Руки его, лежащие на коленях, были неподвижны.

Клещ поёжился сильнее, вместе с ящиком пододвинулся ближе к огню.

— А я слышал, от одного местного пастуха… — начал он и запнулся.

— Ну? — Штык усмехнулся, обнажив кривоватые зубы. — Чего слышал?