Книга В гнезде "Пересмешника", страница 16 – Артём Март

Суворов тяжело вздохнул.

— Понимаю, слова так себе. Да тогда мне злость и страх глаза застелили. Мозги не работали. Да и… И не мастер я речей говорить.

Женя замолчал, как бы ожидая моего комментария, но я решил промолчать.

— В общем… В общем, не согласился он. Потому что думал, что и я не соглашусь. Тогда его повели на казнь. К большому такому плоскому камню, где уже Владика порезали. Уложили. Нож к горлу подставили. И тогда я сломался…

— Женя… — тихим, успокаивающим тоном старшего брата обратился к Суворову Вася Чесноков.

— Сломался я… — обернулся к Чеснокову Женя. — И все вы это видели. И слышали. Слышали, что я тогда сказал Сашке.

Суворов замолчал, и когда никто не сказал ему ни единого слова, он обернулся ко мне.

— Сказал ему, чтобы тот соглашался с душманами. Сказал, чтобы он принимал их условия. Чтобы живой остался любой ценой. Что его никто за это не осудит.

Я нахмурился. Сжал напряженные губы.

— У меня ж никогда брата не было, — попытался оправдаться Женя, — а мы с Сашкой с детства вместе. Вместе во дворе в догонялки играли. Вместе гоняли на старом сашкином мопеде… Вместе кулаки об дворовых пацанов разбивали.

Он заглянул мне прямо в глаза.

— Он мне был ближе, чем иным другим их братья. Всегда мы друг за друга горой. Ну и… Ну и в тот раз, когда его резать собрались, перемкнуло меня… Будто бы тумблер в голове щелкнул, и я ну ему кричать…

Женя Суворов снова скривился, но сдержался от слез.

— И тогда он посмотрел на меня так… Так… Будто бы на врага народа. И сказал душманам во весь голос: «Я умираю, но не сдаюсь. Как советский солдат и человек».

Суворов глубоко, прерывисто, как-то клокочуще вздохнул. Я видел, как затряслись от этого его губы.

— И пусть последнего слова он не договорил, — продолжил Суворов, — эти его слова у меня до сих пор в голове звучат. Как будто укор звучат. Как будто говорит мне Сашка, что я и его… и себя предал…

Когда Женя Суворов говорил, я заметил, как тонкие дорожки слез появились у него на лице. Как поблескивали они в тусклом, далеком свете коптилок, горевших где-то за решеткой.

А потом Женя словно бы обмяк. Словно бы какая-то пружина внутри его распрямилась. Он бессильно уронил голову на стену, прижавшись к ней виском. Расслабил постоянно сжатые до этого руки. Опустил плечи.

— Человек может по-звериному себя вести в минуты опасности, — тихо заговорил я. — Как на инстинктах. Как зверь перед охотником. А может — как человек.

Женя слушал и молчал. И не смотрел на меня.

— А может, все же остаться человеком. Как твой друг. Очень скоро ты сможешь проверить, кем ты окажешься, Женя. Проверить ни ради друга, ни ради нас, а ради себя.

Только теперь Суворов робко заглянул мне в глаза.

— Уж я такой шанс тебе предоставлю, — сказал я с едва заметной улыбкой.

— Ушли… — тихо сказал Бычка. — Вроде как ушли наконец. Сменились.

Я посмотрел в сторону входа. Там, за решеткой, стояли и молчали лишь двое часовых. Они еще несколько мгновений пошептались, а потом разошлись по разные стороны входа.

— Ну хорошо, — сказал я решительно. — Теперь надо их сюда заманить. И в этом мне понадобится ваша помощь…

— Че сказал? — заорал Бычка гневно.

— Что слышал, падла! Из-за вас нас всех тут прикончат!

— А ты че, морда предательская, смерти боишься⁈