Книга В гнезде "Пересмешника", страница 14 – Артём Март

— А если и поляжем? — глянул я на Суворова, поджимая ноги и пряча веревку за спину, — тебя такой расклад не устраивает?

Несколько мгновений мы буравили друг друга взглядом. Потом Суворов наконец отвернулся. Пробурчал:

— Устраивает.

— Ну и отлично, — примостился я у стены в такой позе, будто бы все еще связан по рукам и ногам.

Вдруг за пределами нашей пещеры я услышал голоса. Душманы о чем-то болтали. Сначала казалось, что это часовые разговаривают между собой. Но потом я понял, что голосов больше двух.

— Сменяются… — констатировал Чесноков.

Мы все затихли. Душманы, а их оказалось четверо, появились в поле зрения, стоя у решетки. Разговаривая между собой, они принялись поглядывать внутрь, прямо на нас.

Все мы замолчали, делая вид, что спокойненько себе сидим связанные.

Душманы, тем временем, казалось, даже и не собирались расходиться. Один из них остался у решетки. Другие исчезли где-то за стеной. И все же все четверо продолжали о чем-то болтать.

— Что-то они в этот раз долго… — выдохнул мехвод, украдкой наблюдая за духами.

— Пока ждем, — сказал я. — Двоих я еще сдюжу. Четверых, да еще вооруженных — точно нет.

— Двоих? — удивился Чесноков, — да у них же автоматы…

— Ты нашего Саню Селихова не знаешь, — рассмеялся Бычка, — а я знаю! Мы с ним в подземных туннелях вдвоем против пятнадцати стояли! И выстояли!

Бычка произнес эти слова даже как-то радостно, с гордостью, но потом вдруг замялся и погрустнел. Замолчал.

Мехвод явно это заметил. Да только ничего не сказал затихшему Бычке.

— Значит, будешь действовать на удачу, — вместо этого с грустной улыбкой сообщил мне Чесноков.

— Терять нам, кроме жизни, больше нечего, — сказал я и тоже улыбнулся ему в ответ.

— И то верно. Но может… Может, будет вернее, если кто еще тебе поможет?

Я покачал головой.

— Нужно сделать все точно. Извиняйте, братцы, но вы будете мешаться. Да и если кого-то еще освобождать, это может привлечь внимание.

Мехвод молча покивал мне.

Потом мы все затихли. Но недолго пришлось нам слушать нервирующий звук капающей воды и гулкую, прерываемую только негромкими разговорами душманов тишину.

— А то, что ты сказал тому упырю-проповеднику, — вдруг спросил у меня Женя Суворов. — Это что? Действительно ты так думаешь?

— Это ты о чем? — не понял я, краем глаза поглядывая за душманами.

— Ну… Ну тогда, когда он с тобой говорил. Ты рассказывал и про Брест, и про Ленинград. И про то, что стоять было до конца.

— Ну, помню, — сказал я и оглянулся на духов, когда у них за решеткой началось какое-то шевеление.

— Ты как мой дед говорил, — сказал Суворов и поджал губы, опустив взгляд. — Он… помню, когда живой был, тоже часто рассказывал про тягости войны. Иногда с улыбкой, иногда серьезный делался. И взгляд у него тогда становился какой-то… Какой-то…

— Глубокий. Отстраненный, — догадался я.

— Ну… — Суворов вздохнул. — Можно и так сказать.

Чесноков, удивленный тем, что Женя Суворов вдруг первым заговорил со мной, внимательно и с нескрываемым интересом уставился на парня.

Бычка, казалось, не выказывал никакого интереса к нашему разговору. Он сидел тихо и иногда шевелился, стараясь поудобнее устроить затекшие ноги и руки.

Смыкало и вовсе, казалось, спал. Ну а скорее всего — просто лежал, прикрыв глаза.

— Тогда малой был, — продолжал Суворов. — А сейчас, когда сам на войну попал, все чаще его рассказы вспоминаю.