Книга Осень в Российской империи, страница 9 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

— А яйцо? — вдруг воскликнул он. — Он еще яйцом мне по рукам провел, потом при мне разбил, а оно внутри черное оказалось. Где-то оно тут должно быть… а, вот оно!

И все четверо уставились на протухшее яйцо в ведре и вздохнули. Причем Самарин, Соня и пристав — саркастически, а приказчик Рябинин — крайне печально.

Когда все четверо вышли обратно на улицу, пристав подозвал еще одного городового и оставил его в шатре на случай, если «доктор» вернется. А также подозвал мальчишку-помощника, дал ему подробное описание саквояжа и попросил передать сведения всем дежурящим на ярмарке полицейским. Любого, кто будет замечен с похожим саквояжем, следовало задержать немедленно.

— Так где вы, говорите, Антона Палыча встретили? — спросил Дмитрий у приказчика.

— Возле репки, ну, где огромные овощи. Как раз после того, как со Львом Николаевичем поговорил.

— С кем?

— Со Львом Николаевичем Толстым, — возмущенно ответил Рябинин и посмотрел на Самарина как на невежду. — Знать надо русских писателей. А еще полицейский называется.

— Да что вы мне тут голову морочите! — взорвался вдруг пристав. — Чехов, Толстой! Кого еще из мертвых авторов вспомните? Может, вы сами деньги спрятали, а теперь пытаетесь нас запутать? Решили чужое добро себе присвоить, а всем сказать, что оно украдено?

— Да вы, да как… — Приказчик открывал и закрывал рот, не в силах произнести что-то в ответ — так возмутило его заявление пристава.

— Спокойно, — вмешался Дмитрий. — Аким Акимович, вас никто ни в чем не обвиняет. Просто рассказ ваш… кажется слишком сказочным. Чехов, Толстой… словно против вас ополчилась вся русская литература.

— Да разве ж она ополчилась? Они мне, наоборот, помогали! Как бы я еще узнал, что мне грозит смертельная опасность?

— Кто вам это сказал?

— Лев Николаевич и сказал. Великий человек! Вот тут я его встретил. Борода длинная, взгляд ясный, сам босиком. Он мне ладонь на голову положил и говорит: «Мир движется вперед благодаря тем, кто страдает». Я отвечаю, мол, Лев Николаевич, и вовсе я не страдаю. Он отвечает: «Никто не знает, проживет ли он до вечера. А тебе, мил человек, грозит большая беда, лучше бы знающему человеку показаться». И рукой махнул так — как раз в сторону шатра. И пошел себе. Ну я и понял это как знак.

— Бред какой-то. — Пристав снял фуражку и поскреб лысину. — Ну бред же?

— Не совсем, — ответила Соня. — Никаких призраков на ярмарке, конечно, нет. Но есть кое-что другое.

И она указала на небольшой фанерный щит, где красовалась надпись:

«Вниманию почтеннейшей публики!

На Осенней ярмарке состоится состязание двойников русских писателей. Приглашаются лица, сходные бакенбардами, усами, очками, походкою и видом с известными сочинителями. Дозволяются парики, накладные бороды и приличествующие костюмы.

Премии: за первое сходство — 25 рублей, за второе — 15 рублей, за третье — 10 рублей.

Начало состязания — в третьем часу пополудни».

* * *

— А помнишь давку на Ходынском поле? — Девчонка шла в толпе, и народ перед ней чудесным образом как будто растворялся. Может, оттого, что она довольно небрежно помахивала косой, и попадаться под острое лезвие никому не хотелось. А может, потому что маленькая фигура выглядела слишком мрачной, и переходить дорогу смерти, пусть и ряженой, было слишком дурным знаком.