Книга Осень в Российской империи, страница 121 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

— Позволю себе обратить ваше внимание на этот телефонный номер.

— Он вам знаком?

Поморцев улыбнулся краешком губ:

— Он знаком всем консьержам. Более того, я сам рекомендовал его господину Крицкому, он… интересовался. Этот номер принадлежит апартаментам в гостинице «Метрополь», которые арендует мадемуазель Жюли.

— Жюли? Она вернулась? — Бессонов приподнял седые брови, и Тихон осознал, что в его знаниях о Москве имеется постыдный пробел. Спас его, как ни странно, Васёк, который в эту секунду вскочил на ноги и закричал:

— Нашел! Нашел гильзу!

— Что же это, господин Крицкий, прежде чем свести счеты с жизнью, во все тяжкие пустился? Начал делать долги и сомнительных дам посещать? Вроде как насладиться напоследок… — пробормотал, будто себе, Тихон Петрович. Вроде и не хотел язвить, да вышло. Сыщицкая работа и некстати разыгравшийся гастрит сделали его желчным помимо желания.

Гастрит был новоприобретением судебного следователя. Доктор, к которому он обратился после пары недель мучений, прописал есть кашу и не нервничать, чем вывел Тихона из себя. Не нервничать на полицейской службе? Но доктор только пожал плечами:

— Что же вы хотите, батенька, в вашем возрасте уже положено иметь отличительное заболевание.

— Отличительное от чего?

— От кого! От других страдальцев.

Тихон собрался было возмутиться, что предпочитает иметь другие знаки отличия, но резь в желудке заставила его только сдавленно попрощаться с доктором.

Вот и сейчас он оперся руками о стол, выжидая, когда боль отпустит. Черти побрали бы эту кулебяку! Как бы ни было приятно вкусить свежего теста, но, похоже, от этой радости жизни Тихону вскоре придется отказаться.

Консьерж, стоявший в непосредственной близости от Тихона, заметил его состояние и вежливо поинтересовался:

— Господин Пересветов, вам нехорошо?

Тихон неопределенно махнул рукой.

Консьерж вдруг встрепенулся:

— Вот и убиенный наш доктора себе запрашивали! Прямо сюда, в нумер вчера вызывали.

Тихон, которому стало немного легче, заинтересовался:

— Зачем это человеку, который собирается кончать с собой, поправлять здоровье? И что за доктор к нему приходил?

Консьерж радостно зачастил:

— Доктор у нас чудесный, рекомендованный! Постоянно обращаемся, никто из постояльцев не жаловался! Алексей Федорович Эйлер зовут-с.

Тихон так обрадовался, услышав знакомое имя, что даже не обратил внимания на внезапно выскочившее холуйское «-c», а вот сам консьерж себя услышал и стушевался. Не пристало в 1916 году пресмыкаться, будто при крепостном праве! Никому не было то известно, но пару лет назад в одном из номеров Гаврила Иванович нашел листовку, отпечатанную на серой бумаге. В ней говорилось о всеобщем людском равенстве. И очень эти мысли засели в голове пожилого консьержа, и крайне ему мешали ему в работе. Он пытался их спрятать, замаскировать от самого себя, да только оттого начинала лезть из него чрезмерная угодливость.

Полицейские, конечно, метаний консьержа не заметили. Закончив осматривать номер, Тихон попросил:

— Горничную позовите, будьте так любезны.

Консьерж потупился:

— Нет ее. Отпустил домой, уж больно она испугалась. Ревет, руки трясутся. Что толку от такой работницы?

Тихону такая забота не понравилась.

— Адрес напишите, где живет.

Спускались из номера таким же образом, под неусыпным контролем консьержа. Тихон, давно знакомый с Бессоновым, затылком чувствовал, что пожилой городовой начинает закипать. Уж очень тот не любил препятствий в работе. И то, что кипение его с минуты на минуту прорвется гневной тирадой, тоже было ясно как то, что сегодня дождь. Так и произошло, как только полицейские погрузились в экипаж. Игнорируя поливавший их дождь, Бессонов выпрямился во весь рост и, указывая на гостиницу, вопросил: