Книга Изгнанник, страница 48 – Женя Гравис

— Неплохой жест, Ана-Мария, запомни его, пригодится в какой-нибудь драме, – заметил режиссер.

— Скажите, господин Тудореску, – спросил вдруг Рене Ламонт. – А в оставшихся пьесах, которые вы собираетесь показать, не происходит чего-нибудь такого же смертельного?

— La-ţi vorba înapoi!^[18] – резко и громко ответила вдруг Силвия-Гертруда, а потом добавила уже мягче и по-французски: – Нехорошо так шутить.

— А по-моему, отличная шутка! – улыбнулся режиссер. – Дайте-ка подумать… В «Потерянном письме» погибает только репутация героя. Иногда это хуже смерти.

Пассажиры рассмеялись, а Серафим Тудореску продолжил:

— А в комедии «Любовь под надзором», я бы сказал, происходят похороны здравого смысла – впрочем, как и во всех историях про любовь. Надеюсь, этим все и ограничится.

— А вам… не будет неловко играть комедию после того, что случилось на озере? – спросила Соня.

— Шоу должно продолжаться, дорогая Софья. Как продолжалось в войну, в разруху, во времена болезней и голода. Кто-то должен поддерживать в людях бодрость духа и стремление к жизни. Даже в самой беспросветной тьме есть место свету.

— К тому же это наш долг как людей искусства, – добавила Силвия-Гертруда.

— Знаете, мой отец был очень болен около года назад. – Ана-Мария наклонилась к Соне и положила руку ей на сгиб локтя. – Я так переживала, так плакала, молилась за него. А у нас была премьера…

— «Слуга двух господ», она играла Беатриче, – вставил режиссер.

— По вечерам я наносила грим, надевала мужское платье и, знаете, как будто совершенно преображалась в этот момент. Была смелой и дерзкой, шла наперекор судьбе и смеялась. Я не была собой в те моменты, я жила совсем другую жизнь…

— Ваш отец, надеюсь, поправился? – участливо спросила Соня.

— Что вы, нет. От его болезни не было лечения. Но мне было гораздо легче пережить горе, когда я выходила на сцену.

«Смогла бы я, – подумала Соня, – улыбаться и шутить, когда близкий человек при смерти? Но ведь нам часто приходится надевать маски и скрывать истинные чувства, находясь на публике. Потому что не принято, неприлично, нельзя… И чем актерское честолюбие отличается от этого? А отказаться от роли в такой момент – значит подвести других актеров и публику и, возможно, поставить крест на своей мечте? Ох, какая же сложная все-таки профессия…»

— Что-то дамы совсем загрустили, – спохватился режиссер. – Прошу вас, у нас же все-таки увеселительная прогулка.

— К месту, где за несколько секунд погибли тысячи людей, – заметил герр Фишер.

— Не доказано, – возразил месье Рене. – Живых свидетелей нет, тела не найдены, документы запечатаны в архивах, сама шахта засыпана… Честно говоря, не думаю, что мы увидим там что-то интересное.

— Зачем же вы тогда поехали? – удивилась Силвия-Гертруда.

— Любопытство. Да и, откровенно говоря, вид снующих туда-сюда жандармов меня порядком утомил.

«Вообще-то живые свидетели есть, – подумала Соня. – По крайней мере – один. Только рассказывать об этом не стоит. Если Митя подписал бумагу о неразглашении, то уже нарушил обещание, рассказав мне». Сложно было назвать его признание военной тайной, никакие подробности он не знал. Но все же…

— Вообще-то живые свидетели есть, – раздался вдруг голос с места, где сидел Ион Станку. Говорил он по-французски медленно и с сильным акцентом. Оказалось, сосед не спал или дремал некрепко, потому что следил за разговором. – По крайней мере, один упоминался. Конечно, и сами бумаги, и имя остались засекречены.