Книга Изгнанник, страница 219 – Женя Гравис

В помещениях Комитета трезвости было пусто, лишь ветер шевелил легкие муслиновые занавески на окнах. Афанасий Петрович читал какую-то брошюру, сидя в кресле и попивая чай. Самарин мельком взглянул на заголовок: «К себе трезво». На обложке были нарисованы руки, ласково обнимающие печень.

— Какие ужасные новости, – начал Аметистов вместо приветствия, закрыл брошюру и порывисто поднялся: – Это правда? Что рощинские сознались в поджоге складов и флигеля?

— Сознался. Один, – не стал отрицать Самарин, это было совершенно бессмысленно. – Но следствие еще идет, вину нужно доказать.

— Чудовищно. – Афанасий Петрович поправил очки на длинном носу. – Никогда бы не подумал, что рощинские на это способны. Я ведь полагал их людьми нравственными, неиспорченными. Вы знаете, что в общине строго-настрого запрещен алкоголь?

— Нет, я не знал.

— Ялгар так установил, и правильно сделал. Если бы у нас было так же… Я полагал, что люди, сторонящиеся хмельного, не могут совершать такие зверства.

— Увы, Афанасий Петрович, трезвый образ жизни никак не соотносится с горячностью души. Поверьте моему опыту.

— И все же я изумлен и озадачен. Я-то полагал написать статью о том, как строгие правила в маленьком обществе позволяют ему развиваться гармонично и стройно, а теперь не знаю, как и быть.

— Давайте подождем результатов следствия, чтобы делать какие-то выводы.

— Да-да, вы правы, что-то я излишне взбудоражен новостями. Просто Анна Васильевна… немыслимо так погибнуть.

— Я просил вас записать последний разговор с Прохором Лобановым, помните? – Самарин перевел разговор, опасаясь, что впечатлительный комитетчик сейчас начнет причитать и заламывать руки.

— Конечно, я все законспектировал, что смог вспомнить. Сейчас… – Аметистов достал из ящика стола несколько исписанных листов. – Не взыщите сильно, речь его в тот вечер была довольно бессвязной.

— Ознакомлюсь. Зато почерк у вас очень ровный и разборчивый.

— Конечно, я ведь писарем служил.

— Вот как, – озадачился Самарин, почему-то решивший, что собеседник всю жизнь занимался борьбой с ветряными мельницами разного толка. – А почему оставили это занятие?

— Я… – Афанасий Петрович вдруг смутился и затеребил кончик редкой бороды. – Предпочел бы не говорить об этом. Так сложились обстоятельства. Эта служба нравится мне гораздо больше.

«Пусть она и почти не приносит результата», – мысленно закончил фразу Самарин. Судя по запустению в Комитете трезвости, в комнатах которого гулял лишь сквозняк среди пустых столов, жители Бронска предпочитали предаваться вредным привычкам.

Остаток дня Самарин провел в полицейском управлении, изучая протоколы допроса Терентия Кряжева и его свидетелей, отчеты пожарных и фотографии с места пожара.

Ни Ружича, ни Чавунина в управлении сегодня не было – уехали по делам. Лишь Николай, оставшийся на дежурстве, корпел над бумагами.

Самарин же, пытаясь свести вместе разрозненные сведения, выписал себе в блокнот домашний адрес приказчика бондарных мастерских Синдюкова. Разговаривать с ним на службе было напрасной затеей – после пожара в мастерских только прибавилось работы, да и сам Смолин посмотрел бы косо, узнав, что сыщик беседует с одним из его подчиненных. А навлекать на себя лишнее внимание владельца мастерских Дмитрий пока не хотел.