Книга Изгнанник, страница 207 – Женя Гравис

— Вы были знакомы?

— Нет.

— Общались когда-нибудь?

— Тоже нет.

На несколько секунд повисла пауза, прерываемая лишь скрипом пера Николая.

— Так, Терентий Лукич, – прервал тишину Ружич. – А теперь давай еще раз и сначала.

И следующие полчаса Андрей Кузьмич обстоятельно гонял Кряжева, задавая одни и те же вопросы на разные лады, заставляя повторять одно и то же и пытаясь поймать на нестыковках.

Самарин в этом участия уже не принимал, а лишь внимательно слушал, надеясь найти несоответствия в рассказе. Их почти не было, если не считать мелких шероховатостей, которые можно было списать на волнение или забывчивость – особенно в том, что касалось поджога флигеля. Главное противоречие в этом деле Самарин отметил в блокноте, но вслух пока не произнес, надеясь, что Кряжев расскажет сам. Но тот, повторяя свой рассказ раз за разом, этой детали так и не вспомнил. И это было странно.

Наконец Ружич устало откинулся в кресле:

— Что ж, Терентий Лукич, признание твое мы выслушали и записали. Ты грамотный? Прочитать сможешь свои показания в протоколе и подпись поставить?

— Смогу. – Кряжев взял бумагу у Николая и, не читая, черкнул в нужном месте закорючку.

— Останешься под стражей до конца проверки. Все ясно?

— Да.

— Степан Игнатьевич! – В дверном проеме показалась голова Чавунина. – Отведи Кряжева в арестантскую.

— А как же… Андрей Кузьмич? Там ведь Ялгар сидит.

— А, черт! И правда, чуть не забыл про него со всей этой катавасией. Так… – Ружич побарабанил пальцами по столу. – Ладно, ты пока за Кряжевым присмотри. И позови мне свидетелей, которые с ним пришли.

— Есть!

Опрос свидетелей занял еще около часа. Все трое подтвердили, что Терентий Лукич в ночь пожара уходил из Рощи и вернулся. Что руки у него были испачканы сажей, а пахло от него керосином. Что человек он в гневе горячий. Что смолинские мастерские он давно невзлюбил. Что, узнав о конфликте торговки с бондарями, сильно осерчал…

В общем, говоря официальным языком, чистосердечное признание Кряжева подтверждалось свидетельскими показаниями.

Что касается дела Анны Мироновой, то поначалу казалось, что все трое немного растерялись. Но потом взяли себя в руки и все как один тоже подтвердили, что, мол, и на учительницу Терентий Лукич тоже сильно осерчал, и в ту самую ночь из Рощи тоже отлучался. Самарин для себя отметил, что если о складе они говорили охотно и подробно, то о флигеле – с небольшими заминками, словно с трудом могли вспомнить, что там случилось.

Когда все трое ушли вместе с Николаем подписывать составленные протоколы, Ружич расстегнул пиджак и устало покрутил головой, хрустнув шейными позвонками.

— Ну и денек, да? – обратился он к Самарину, который остался в кабинете.

— Непростой, – согласился тот. – Не всякий день к нам люди являются с готовым признанием и раскаянием. Повезло, можно сказать.

— Да не везение это, – отмахнулся Ружич. – Почуяли, что жареным запахло. Вот, каламбур вышел нечаянно… Поняли, что дело серьезное, вот и явились. Что думаете, Дмитрий Александрович?

— Ну, выглядит все довольно складно, – подумав, ответил Дмитрий. – Факты этот Кряжев излагает хорошо, не путается. Или и вправду виновен, или придумал очень убедительную версию.

— И зачем ему это?

— Чтобы Ялгара вытащить. У них же круговая порука, как я понял.