Книга Изгнанник, страница 206 – Женя Гравис

— С ним бежать неудобно было. Я думал, сторож стрелять начнет. Но он не начал. Так я до Рощи добежал.

— Тебя видел кто-нибудь?

— Видели. – Терентий кивнул на окно, где на улице ждали трое пришедших с ним рощинских. – Они подтвердят, что я ночью уходил и вернулся после того, как пожар начался.

— Что ж они Ялгару ничего не сказали?

— Не хотели досаждать по пустякам.

— Ничего себе пустяк, – присвистнул Самарин.

— Они тогда не поняли еще, что это я пожар устроил. Я потом сознался, когда Ялгар с вами ушел.

— Это он тебя надоумил поджог устроить? – сурово спросил Ружич.

— Нет! – Мужчина возмущенно поднял голову. – Он не знал ничего. Я все сам придумал, никто меня не подстрекал.

— Зачем ты склад поджег?

— Из злости и неприязни. Один из бондарей нашу травницу на базаре обидел, вот я и решил… поквитаться.

— Квитаются обычно один на один, – с сомнением произнес Самарин. – Не проще было того бондаря на разговор вызвать или морду ему набить?

— А мне и мастерские эти поперек горла, – с вызовом ответил Терентий. – Смолин лес убивает. А тут вон одно к одному сошлось.

— Значит, за травницу вступился, за лес тоже вступился… А Анна Васильевна тебе чем не угодила?

В кабинете сделалось тихо. Николай, уже занесший перо над бумагой, остановился. А Ружич свел густые брови:

— Дмитрий Александрович…

— Я всего лишь спрашиваю, – спокойно сказал Самарин. – Терентий Лукич пришел каяться и делает это довольно убедительно. Пусть ответит: к пожару во флигеле он тоже руку приложил?

Кряжев потер ладони и колени, ткань на штанах потемнела. Помедлил и ответил:

— К флигелю… тоже. Я его поджег.

— Зачем?

— Намекнуть ей хотел, учительнице, чтобы в Рощу больше не ходила и детям нашим лишнего не рассказывала.

— Да ты прямо огненный мститель, Терентий Лукич. Разговоров не признаешь, чуть что – сразу за спички хватаешься?

— Не силен я в словах. Обида во мне сильная была. А когда обида – в груди жжет и гнев сильный поднимается, удержу нет.

— Ты человека убил, понимаешь это?

— Я только напугать хотел, думал, она дым унюхает и выскочит. А оно вон как… Грех на мне, признаю.

Николай качал головой и строчил по бумаге быстро-быстро.

— Ты в подробностях расскажи, как флигель поджег, – вмешался Ружич. – Чем, когда, как.

Терентий помолчал, снова вытер руки о штаны, прикрыл глаза. Потом медленно начал:

— В ночь на двадцать седьмое июня это было. Накануне она как раз в Рощу приходила с книжками своими. Ялгар ее прогнал, очень зол был. Кричали оба. Ну я и решил ночью ей знак дать, чтобы оставила эту затею. Пришел, значит, к флигелю после полуночи…

— Тоже с ведром керосина?

— Нет… – подумав, ответил Терентий. – Без него. У меня пакля с собой была, я поджег и бросил. Там слуховое окошко над дверью, вот в него и бросил. Пакля дымит сильно, я подумал, что учительница быстро дым учует и проснется…

— Просто бросил, а потом что?

— Убежал.

— И все?

— И все.

— Тебя видел кто-нибудь?

— В городе никто не видел. Спали все. А в Роще… наверное, тоже. Не помню я.

Самарин кое-что отметил в своем блокноте.

— А как насчет Прохора Лобанова?

— Кого? – удивился Кряжев.

— Рабочий со смолинских мастерских. Он с обрыва упал в середине июня.

— Нет, про это я ничего не знаю. То есть слышал, что он умер. Но я к этому отношения не имею.