Книга Изгнанник, страница 139 – Женя Гравис

— А чем вообще живет город? Ну, отдыхают тут как, например?

— Отдыхают? – на этот раз удивился Николай. – В гости друг к другу ходят, на Броню купаться…

— Я в смысле развлечений – кинематограф, театр.

— А-а… Не, такого у нас нет. Летом каждое воскресенье базар на площади идет. Библиотека еще есть. Ну и Анна Васильевна, пока жива была, раз в неделю музыкальные вечера в школе устраивала. Ну они для женщин больше. Так, на пианино поиграть да стихи послушать.

— Понятно.

Самарин от таких новостей слегка приуныл. Не то чтобы он собирался предаться увеселениям в этом захолустье, но рассчитывал хотя бы на кинематограф. Как все-таки быстро человек привыкает к достижениям прогресса! В Москве с ними проблем никогда не было. Хочешь отдохнуть вечером с любимой девушкой – выбор такой, что глаза разбегаются. Театры, балет, кинематограф, цирк, да просто любой парк с танцами! Всегда можно придумать, как приятно провести время.

Вспомнив про любимую девушку, Дмитрий приуныл еще больше. Соня сейчас наверняка проводила время гораздо интереснее, чем он в этом крохотном городке. Там-то наверняка найдется театр, пусть даже маленький.

Самарин вдруг остро ощутил, что за двенадцать лет, проведенных в Москве, совершенно превратился в горожанина. Того, кому по нраву большой город с его шумом, сутолокой и разноголосицей. Понял, что за два неполных дня уже соскучился по московской суматохе. Особенно остро эта внезапная хандра накатила сейчас – на очередной пустынной сонной улочке, где никого, кроме них с Николаем, не было и где даже редкие собаки за заборами не лаяли на прохожих, а лениво дрыхли в тени.

И хотя Дмитрий по всем традициям должен был испытывать покой и умиротворение от такой неспешной действительности вокруг, ни того ни другого он не чувствовал. Что-то затягивающе-болотное было в этом знойном пейзаже. Облака плыли по небу очень лениво, и даже пушистые шапки тополиного пуха под ногами шевелились едва-едва, словно нехотя.

Как будто быстрая мазурка сменилась вдруг размеренным вальсом, а он, Дмитрий Самарин, по инерции двигался в прежнем ритме и не мог перестроиться на новый и сбавить шаг.

— Ну вот мы и пришли, – сообщил Николай, когда они свернули с улицы и прошли через небольшую аллею молодых березок. – Вот школа, а вот и флигель. Бывший.

Здание школы оказалось одним из немногих кирпичных зданий в Бронске – на каменном цоколе и с цинковой крышей. Несмотря на пыльные темные окна, оно выглядело добротным и основательным, с палисадником и лавочками во дворе.

Остатки деревянного флигеля на этом фоне демонстрировали разительный диссонанс. От маленького домика не осталось почти ничего: черной грудой вповалку лежали прогоревшие и обвалившиеся стены, среди которых криво торчала закопченная печь без трубы.

Флигель выгорел почти дотла, и от осознания того, что в этом пожаре погибла молодая женщина, Самарину стало не по себе. Николай, стоящий рядом, видимо, переживал похожие чувства, потому что лицо у него тоже сделалось мрачное и слегка отрешенное.

Дмитрий приблизился, обходя пепелище. Ничего, кроме углей, прогоревших досок и закопченных обломков, тут не было. Да и быть не могло.

— Ты здесь был в ночь пожара? – спросил он Николая.

— Да. Приехал, когда потушили все, уже под утро.