Книга Изгнанник, страница 111 – Женя Гравис

И коробка эта выглядела очень знакомо, поскольку Соня днем ее уже видела. На почте в Совате.

— Тетушка, – сказала Соня как можно спокойнее. – Я думаю, это ваши новые туфли для ходьбы, которые сегодня должны были доставить из почтового отделения.

— О, надеюсь, они не пострадали. – Леокадия Павловна сообщила это с ледяным спокойствием.

А потом вдруг дернулась, издала какой-то сдавленный всхлип, поднесла ладонь в перчатке к лицу… и расхохоталась. Громко и заразительно, ничуть не стесняясь и не пытаясь придать смеху хоть какую-то утонченность и приличное звучание.

— Снова вы. – Сержант Петреску выцепил из толпы, сгрудившейся перед палатой, Соню и уставился на нее укоризненным взглядом.

— Снова я, – подтвердила она. – Но, справедливости ради, сержант, первой пострадавшего обнаружила Феврония Савельевна. Я просто оказалась рядом.

— Как и всегда.

Суматоха за последние несколько минут поднялась изрядная. Соня с фрау Мартой привели санитаров, Тому быстро отнесли в лечебную и уложили на кровать в пустующей палате. Вокруг него хлопотали врач и медсестра. В соседней палате другой врач и герр Фишер пытались напоить каплями тетушку Леокадию, с которой случилась настоящая истерика. Купчиха заламывала руки и причитала, купец ее успокаивал и просил принести сливовицы. Марта Грубе с деловитым видом держала в руках злополучную коробку с туфлями.

Непонятно, кто и когда успел вызвать в «Горное солнце» жандармерию, но сержант Петреску приехал на удивление быстро. И был сильно раздражен. Он подробно опросил каждого по отдельности, коробку с туфлями забрал. И, оставив возле палаты урядника, ушел в парк, где другие жандармы искали нападавшего.

К сожалению, расспросить самого Тому Борша пока не представлялось возможным – он по-прежнему был без сознания. Тетушка лежала в соседней палате – после успокоительных капель. Марта Грубе вызвалась присмотреть за ней до утра, а Соню отправила спать со словами: Morgenstund hat Gold im Mund, что можно было перевести как «утро вечера мудренее».

Соня поднялась в номер и устало опустилась за стол в гостиной. Ее знобило, несмотря на теплый вечер и духоту. На комоде громко тикали часы, а за окнами сгустилась тьма. Она вдруг почувствовала себя страшно одинокой. Мало того что родители, Митя и друзья далеко, так теперь и тетушка ее покинула. Соня никогда не подумала бы, что будет скучать по едкой и придирчивой родственнице. Но сейчас без тетушкиного сарказма было как-то совсем не по себе. Последнее происшествие с туфлями надломило и эту железную женщину.

Но тетушка сильная, выберется. Гораздо тревожнее Соне сейчас было за Тому Борша. Кто же напал на паренька в парке? Уж не тот ли человек, который поручил ему украсть дневник? Митруц в последнем разговоре обмолвился, что у них с Томой важный заказчик. Если он не дождался своего заказа, то мог решиться на худшее. А что, если и мальчишке теперь тоже грозит опасность?

Соня в испуге зажала рот рукой. Нет, этого допустить нельзя. Проклятый дневник! Она до сих пор не решилась его открыть и сейчас поняла, что так и не осмелится это сделать. Как будто это было последним звеном в цепи уступок собственной совести, на которые Соня шла последние несколько недель.

Неужели важные сведения стоят того, чтобы ради них обманывать, лезть в чужие тайны, врать себе, что делаешь это ради правды? Кем она тогда станет? Кем-то вроде Рене Ламонта, который ради сенсации пролезет куда угодно и переступит через кого угодно?