Книга Тихий дом в Кедровом тупике, страница 26 – Анна-Лу Уэзерли

Лори вздрагивает и резко садится, возвращаясь в настоящее, когда слышит, как открывается металлическая дверь.

— Лори Миллс? – угрюмо обращается к ней мужчина в форме.

— Да.

— Вас ждут прямо сейчас.

Кики, 1986

— Прекрати, Берти, мне больно. – Кики посмеивается, говоря это, хотя ей на самом деле больно. Иногда ей кажется, что он не осознает собственной силы, а иногда она думает, что он причиняет ей боль намеренно.

— Рохля, – говорит он, выпуская ее запястье. – Ой, ладно тебе! Что я вижу, слезы?

— Нет! – говорит она, поворачиваясь к нему спиной, чтобы он не видел ее лица и не догадался, что она плачет.

У Берти есть привычка пробуждать в ней противоположные эмоции в быстрой последовательности, а иногда даже одновременно: радость, грусть, веселье, слезы, удовольствие, боль… но именно это делает ее общение с ним захватывающим и волнующим.

— Ладно тебе, Ки, я просто пошутил. Я же делал тебе «крапиву» с тех пор, как тебе исполнилось два.

— Это называется жестоким обращением с детьми, – отвечает она, одаряя его ироничной улыбкой. Они оба об этом знают. – Ну, тебе привезли машину?

Ответ написан у него на лице.

— Выгляни в окно.

Берти улыбается, когда она отодвигает штору и выглядывает, стирая рукой конденсат со стекла, чтобы лучше видеть блестящий красный «Форд Эскорт».

— Вот повезло! – выдыхает Кики, из-за чего стекло опять запотевает. – Да она, черт побери, совсем новая!

— Хочешь покататься?

— Хочу! – Ее радость тает почти мгновенно. – Только мама не отпустит меня с тобой. Это будет слишком веселым развлечением, даже в рождественское утро – особенно в рождественское утро, когда я, по идее, должна, стоя на четвереньках, молить о прощении моих грехов и петь чертовы поздравительные гимны в честь дня рождения Иисуса Христа.

Он смеется.

— Кики, как же мне нравится твоя горячность. Настанет день, и мы уедем отсюда, от них. И настанет он скоро, обещаю. Я намерен упорно учиться и найти работу, чтобы увезти нас подальше от этой проклятой психушки, которую они называют домом.

Она устремляет на него полный любви взгляд.

— Серьезно? Обещаешь? Я, наверное, сойду с ума, если останусь здесь без тебя. Я не вынесу, если ты оставишь меня одну с ними. Лучше мне умереть.

Берти внимательно смотрит на Кики и вдруг осознает, как сильно она повзрослела за последнее время, как сильно выросла. Она превращается в женщину. Он оглядывает ее с ног до головы, а она неуклюже переступает с ноги на ногу, в ее облике присутствует неловкость, как будто ей неуютно в своем теле, и одновременно дерзость. Она много потрудилась, чтобы спрятать свои душевные шрамы, думает он, но те, что у нее на руках, там, где она сама порезала себя, хорошо видны под манжетами ночной сорочки.

— К черту ее и его. В любом случает она внизу, готовит картошку и брюссельскую капусту, что ты чистила весь вечер. Наверняка уже приложилась к бутылке бренди. Я протащу тебя в багажник.

— Ни за что! Я не полезу в багажник. У меня это… клаус… как там?

— Клаустрофобия. Санта-Клаус-трофобия.

— Ха-ха. Ну ты и идиот. Я буду одеваться. – Она поворачивается и принимается через голову снимать ночную сорочку. – Не смотреть!

— Утеплись, потому что «малышка, на улице холодно». – Он начинает петь, и она смеется. У него хороший голос, только она не хочет говорить ему об этом. У него и так самодовольства через край.