Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 72 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Шёпот смолк так быстро, что мне стало слышно, как потрескивают свечи у образа. Настя взяла меня под руку, при всех, и больше уже не отпускала.

Мне же на слухи было плевать. Пусть говорят, что им угодно. Скоро их мнение изменится. Народ всегда болтает то, что ему в голову втемяшили.

Только враги мои не понимают, что правда на моей стороне. И правда победит.

Нужно лишь время.

Вот только его у меня не так уж и много.

Наконец мы приступили к ритуалу, которого так ждали.

Священник окропил наши яблоки, и капли легли на красные бока. В карете Настя разрезала первое яблоко пополам, как резал их в крепости Евстигнеич, только половину отдала мне.

— Теперь можно, — улыбнулась она. — Наши первые.

Первые, потому что ранее есть их было нельзя.

Ехали мы в Павловск вчетвером. Барона я с собой не взял, его сердцу хватило и тумбы у крепости. Дарья Гавриловна сидела рядом с дочерью, потому что невесте ездить с женихом одной не полагалось, хоть бы и при приставе. Напротив меня сидел пристав Ширяев, тот самый, что в воскресенье вёз меня в крепость, и делал вид, что дремлет. Я протянул ему второе яблоко, и он открыл один глаз.

— У меня дома нынче тоже святят, — сказал он и взял.

Дарья Гавриловна смотрела в окно до самой заставы, а потом заговорила, не поворачивая ко мне головы.

— Священник наш вчера спрашивал, не перенести ли венчание. Покуда, говорит, дело не решится. Я ему сказала: восемнадцатого, как уговаривались.

Настя сжала мне руку так, что я почувствовал её ногти.

До воскресенья, восемнадцатого августа, оставалось двенадцать дней. Венчаться под следствием мне никто не позволит, и в Петербурге это понимал всякий, начиная со священника.

* * *

В Павловск мы въехали к полудню.

На лугу перед дворцом уже стояли мои. Двадцать учеников школы за Рогаткой в чистых рубахах, с носилками и щитами, впереди Терентий, а при них Карл Фёдорович Мейер, старший лекарь Мариинской, с очками на лбу. Лыткина Терентий оставил на Плетнёва и второго выученного им служителя. Робек, главный наш лекарь, увидел меня издали и пошёл навстречу, не прибавляя шагу. Михаил Михайлович никогда не кричал и не бегал.

— Салтыков, — сказал он негромко. — Показывать будет Карл Фёдорович. Вы под следствием. Двору незачем глядеть, как лекарь, которого держат за изменника, учит солдат.

— Спрячете меня, и двор решит, что сама Мариинская держит меня за изменника, — ответил я. — А раз изменник служил в больнице государыни, спросят и с вас, Михаил Михайлович.

Робек снял очки и принялся протирать их платком.

— Зимой я сказал вам, что защищать человека, которого не понимают, можно только бумагой, — проговорил он. — Бумаги у меня нынче для вас нет. Ступайте и защищайтесь сами.

— Голубчик, — шепнул мне Мейер, когда Робек отошёл, — я за вас всю ночь молился. По-лютерански, но молился. А какая разница? Бог же один. Услышит и поможет, — вздохнул он. — По крайней мере, я в это искренне верю.

Государыню я увидел во втором часу. Высокая и прямая, в тёмном платье, она шла по траве быстрее своих фрейлин, и за нею поспевали старый генерал, Виллие и дежурный камер-юнкер.

Камер-юнкером в тот день был Кирилл Андреевич Ладомирский.

Видел я его впервые с весны. Он нисколько не изменился, тот же тёплый, чуть робкий взгляд, от какого тают сердца у матерей, и поклонился он мне учтиво, через плечо государыни. У меня побелели костяшки на пальцах. Передо мной стоял человек, который сделал измену из письма сына к матери, а сказать ему я ничего не мог, покуда у меня в руках не было бумаги.