Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 69 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— А другой-то поручитель кто, знаешь? — Барон снова ухватил меня за плечо. — Вышеславцев! Сам вызвался, никто его не просил! Вот благородная душа! А я на него за отменённое сватовство серчал, грешным делом. Надо будет поехать, поклониться.

У меня свело челюсть так, что заныли зубы.

Барон не знал, по чьему слову весной прошлого года ему подменили склянку с наперстянкой. Из домашних барона знал один я и берёг его от такого знания, потому что с его сердцем это известие могло стать последним. Сказать ему правду здесь, при часовом, значило уложить его на ту же тумбу, только уже навсегда.

— Ездить с поклонами вам сейчас нельзя, Пётр Кузьмич, — сказал я. — Ни к кому. Лекарь ваш велит сидеть дома.

— Опять сидеть! — возмутился барон, но сел, теперь уже на подножку собственной коляски.

Настя смотрела на меня, и по её глазам я понял, что челюсть мою она заметила. Расспрашивать при отце она не стала.

Чуть в стороне от коляски барона мне бросилась в глаза закрытая карета, чёрная, на хороших рессорах, и герба на её дверце не было. Лакей в серой ливрее подошёл и поклонился мне.

— Его превосходительство Лев Никанорович просит вас на два слова.

Вышеславцев.

— Поди, поди! — обрадовался барон со своей подножки. — Поблагодари от меня!

К карете я шёл, и каждый шаг давался мне тяжелее прежнего. Дверца приоткрылась, и передо мной оказались тяжёлый подбородок и серое лицо Льва Никаноровича Вышеславцева. Сердце у него, как и весной, было худое, это я понял по губам, обмётанным синевой.

— Поздравляю вас с волей, господин Салтыков, — сказал он. Говорил он тихо и ровно, как человек, которому много лет не приходилось повышать голос.

— Чем я обязан вашему превосходительству?

— Покуда ничем. — Он помолчал. — Вы сказали нынче Макарову, что вся Россия у нас слышит лучше всякого Комитета. Вы правы.

Карета тронулась.

По спине у меня прошёл холод. Эти слова я сказал утром, в Комендантском доме, и слышали их двое: Макаров и его секретарь. Полдня не прошло, как их уже пересказали человеку на Сергиевской, и он давал мне понять, что слышит каждое моё слово.

Считает, что может меня контролировать. Пусть и дальше так думает.

— Протокол к обеду лежал в канцелярии министра, — сказал у меня за плечом Андрей.

Подошёл он неслышно, с папкой под мышкой. Старший брат мой служил в канцелярии министерства юстиции и знал, по каким столам ходит всякая бумага.

— Министр юстиции у нас председатель Комитета, — продолжал он. — А у Вышеславцева, видно, и там свои люди.

— Зачем он мне это показал?

— Затем, чтобы ты знал, чей ты теперь должник. — Андрей постучал пальцем по папке. — Слушай меня, Михайло. В четверг Комитет станет решать, какое мнение подать государю. Принесёшь туда одни слова, и решат «поступить иначе». А что это значит, ты знаешь.

— Знаю. Вышлют, и суда не будет.

— Вот. У тебя два дня.

Егорыч дождался, пока барон отвлечётся на Настю, и встал у меня за плечом, как вчера утром у больничного крыльца.

— Барин, — сказал он вполголоса. — Тулупа я довёл. До Сергиевской, до того самого дома. Вошёл он со двора, через чёрный ход. А через час из ворот выехал молодой барин, что весной к барышне свататься ездил. Весёлый выехал, шляпа на затылке. Кучеру крикнул к Засекиным гнать, на Большую Морскую. Я до вечера у ихних ворот простоял. К обеду карет двадцать съехалось.