Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 70 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Молодец, Егорыч.

— Знаю, барин.

Засекины, стало быть, и на этот раз! Действительный статский советник Пётр Зиновьевич Засекин был обязан Вышеславцеву местом, это я знал ещё с весны. Весной же за его столом рассказали про мою встречу с купцом Тарусовым, а через три недели Тарусову подали вино с мышьяком. Рассказал тогда Аполлон Гаврилович Жадовский из Коллегии иностранных дел, сам того не желая. Выходило, что обеды у Засекиных служили Сергиевской слуховой трубкой.

А в доносе на меня стояло слово «госпиталь», и родом оно было прямиком из тильзитской комнаты. Кто в Петербурге рассказывает за обедами анекдоты про Тильзит? Догадка у меня была одна, и проверить её надо было нынче же.

— Плетнёв велел передать, что Лыткин чует ноги и рвётся встать, — сказала Настя, подойдя к нам. — Хочет ехать в Комитет, показать за вас. Хоть на щите, говорит.

— Скажите Плетнёву, пусть держит его на щите хоть силой. Показать за меня Лыткин ещё успеет.

Настя впервые за вечер улыбнулась.

— Егорыч, — сказал я. — Ступай на Кирочную и стереги мне двор. Мало ли кто ко мне нынче наведается.

До четверга мне надо было найти руку, которая вписала в письмо пятую строку, и доказать это Комитету.

* * *

К Жадовскому я поехал тем же вечером и записки вперёд не посылал.

Жадовский служил в Коллегии иностранных дел и знал обо всех всё. Весной, когда я сказал ему, чем кончился его анекдот про Тарусова, он переменился в лице и сказал, что желает знать, кто его так употребил. С тех пор мы с ним не виделись.

Принял он меня в том же кабинете, где книг было больше, чем мебели, в халате и с пером за ухом, и при виде меня всплеснул руками.

— Салтыков! — воскликнул он с наслаждением. — Прямо из крепости, и сразу ко мне! Прелестно! Садитесь, я вас не отпущу, покуда не узнаю всё.

— Я вас тоже не отпущу, Аполлон Гаврилович. Кому вы рассказывали про госпиталь в Париже?

Улыбка у него сделалась ещё шире.

— Всем! — признался он. — Салтыков, да ведь это лучший анекдот года! Бонапарт зовёт русского лекаря в Париж, сулит ему госпиталь, а лекарь ему про ступеньку на Литейной. Я ведь там был!

— Где?

— Под окном! — Жадовский даже привстал. — Я ездил в Тильзит при канцелярии князя Куракина. Битый час простоял с его портфелем под тем самым окном, где сидели оба императора. Окно настежь, а я внизу, и слышно всё до слова.

Ту комнату я вспомнил сразу, два кресла у раскрытого окна, Виллие у стены и Ларрея у меня за спиной.

Чёрт бы меня подрал! Я ожидал куда более мелкого шпиона. Так под окном стоял сам Жадовский!

— И пока вы ждали, вы пересказали всё конюхам при государевых лошадях? — хмыкнул я.

— А что мне было делать, час стоять молча? — искренне удивился он. — Конюхи, доложу я вам, превосходные слушатели. Ахали в нужных местах.

Откинувшись в кресле, я подумал, что три недели весь Петербург смеялся над моей ступенькой и плац-майор в крепости поминал её при солдатах, а началось всё с этого человека в халате, у лошадиной морды.

— А ухо? — спросил я. — Это тоже вы?

— Я им сказал, что он промахнулся! — Жадовский замахал руками. — А додрали вас уже конюхи.

Смеяться мне хотелось и злиться тоже, и я не знал, чего сильнее. Только веселиться мне было рано.

— Аполлон Гаврилович, — сказал я. — Ваши слова лежат в доносе, по которому меня вчера посадили в крепость. Солдаты давно сделали из обещанного госпиталя дворец с садом, а в доносе стоит госпиталь, слово в слово. Значит, писал тот, кто слышал вас.