Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 71 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Жадовский перестал улыбаться, вынул перо и положил его на стол, и рука у него, я заметил, дрогнула.

— У Засекиных, — проговорил он глухо. — Неделю назад, в воскресенье, за обедом. Человек двадцать за столом сидело.

— Кто конкретно?

— Да разве всех… — Он запнулся и поднял на меня глаза. — Ладомирский сидел. Против меня, через стол. И слушал лучше всех, я ещё подумал, какой благодарный слушатель. А после хозяйка читала вслух письмо из Москвы. От какой-то Анфисы Карповны. Про лекаря Салтыкова, что ходит там по французским лавкам с французом.

Анфиса Карповна… Подруга матери, что видела меня у оптика на Кузнецком мосту вместе с Готье. Обе половины доноса, тильзитская и московская, прозвучали за одним столом, в один вечер, и напротив сидел камер-юнкер, который слушал лучше всех.

Жадовский встал и прошёлся по кабинету.

— Меня опять употребили, — сказал он. — Второй раз за тем же столом, Салтыков, как болтливую девицу. — У окна он остановился, постоял и вдруг обернулся. — Погодите. Был ещё случай, в июле. Служит у нас переводчиком с польского старый Ключинский, Игнатий Францевич. Глаза у него совсем худые, бумаги он читает с лупой. Так вот, он хвастал в канцелярии, что молодой Ладомирский его выручил по дружбе. Взял к себе на ночь какую-то польскую бумагу из Вильны, по секретной части, и перевёл за него. Я ещё посмеялся, с каких это пор азиатская часть читает по-польски.

— А он читает?

— Он знает четыре языка, Салтыков. Польский среди них.

Это многое объясняет. Письмо Ляховского ночевало у Ладомирского дома. В ту ночь, выходит, в него и вписали пятую строку, а наутро полуслепой Ключинский подписал перевод, не разглядев, сколько строк было в подлиннике.

— Мне нужно слово Ключинского, — сказал я. — На бумаге, при свидетелях. И что-нибудь, писанное рукой Ладомирского. До четверга.

— До четверга, — повторил Жадовский. — Ключинского я завтра же возьму в оборот, покуда с ним не поговорил кое-кто другой. А бумаг, писанных Ладомирским, у нас в Коллегии полные шкафы. — Он помолчал. — Только вы ведь попросите меня ещё и молчать.

— Попрошу. Ни одной живой душе, покуда не соберётся Комитет.

— Вы просите невозможного, — вздохнул Жадовский.

— Прошу. Два дня.

— Два дня я выдержу, — мрачно сказал он. — А в пятницу расскажу всем. Это будет лучший анекдот года! Потому и не прошу ничего взамен. Тем вы меня и радуете, Салтыков. Тем и радуете!

Ехал я от него за полночь, и в затылке у меня стучало. Донос написал Ладомирский, тот, кто сидел у Засекиных напротив Жадовского, и письмо ночевало у него же. Оставалось доказать это людям, которые верят бумаге больше, чем лекарю.

* * *

К ранней обедне мы с Настей понесли святить наши яблоки.

Спасо-Преображенский собор стоял в двух шагах от Кирочной, и на престольный праздник народу в нём было не протолкнуться. Корзину с нашей старой яблони нёс я, Настя шла рядом, а позади, стуча клюкой по ступеням, поднималась старшая тётушка, которая наотрез отказалась остаться дома.

Шёпот пошёл за нами от самой паперти, и я разбирал в нём каждое слово. «Тот самый», «за измену взяли», «выпустили, а надолго ли». Спиной я чувствовал чужие взгляды.

Евпраксия Ильинична вдруг остановилась посреди храма и обернулась.

— Это кто там шипит? — спросила она на весь собор. — Я, батюшки мои, нынче всё слышу. Сколько лет глухая ходила, а теперь слышу. Вот этот лекарь и вылечил. Кто ещё шипеть надумает, подходи ближе, я и тебя послушаю.