Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 51 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Но уж больно ей хотелось даже заученное почитать, раз появилось стекло.

Последний день выдался ясный. Тосну мы проехали после полудня, и до Петербурга оставалось вёрст сорок пять, не больше. Я сидел в карете с тётушками, старшая дремала, обняв свои часы, а сам я прикидывал, что первым делом спрошу в Мариинской и много ли ещё стружки осталось на полу у меня на Кирочной.

Впереди вдруг встала карета барона, а следом и наша, так что меня качнуло на ремнях. Лошади зафыркали, кучер вполголоса ругнулся.

— Барин, — сказал кучер, свесившись с козел к окну, и голос у него был крайне напряжённый. — Там на дороге человек лежит. Поперёк. Не шевелится.

Я схватил саквояж и толкнул дверцу. Шагах в двадцати впереди, перед самой бароновой упряжкой, поперёк колеи лежал ничком человек, и лошади пятились от него, храпя и мотая головами.

И, признаться, я не сразу понял, жив он или мёртв.

Лежал человек ничком, раскинув руки, и пыль на его спине даже не шевелилась. Лицо было повёрнуто щекой в песок, серое, с приоткрытым ртом. Сколько я ни вглядывался, спина под тёмным мундиром не поднималась, и на миг мне показалось, что передо мной покойник.

Опустившись рядом на колени, я достал из кармана глазное зеркальце, которое Тибо смастерил мне в Москве, и поднёс его к самым губам лежащего. Так проверяли дыхание задолго до всякой доказательной медицины.

Стекло помутнело едва заметно, прояснилось и помутнело опять.

— Жив! — крикнул я через плечо. — Дышит!

Только дышал он неправильно. Не сдвигая его с места, я подсунул ладонь ему под живот, между мундиром и землёй, а другую положил на рёбра. Живот с каждым вдохом толкался мне в руку, а рёбра лежали неподвижно, мёртвым грузом.

Вот тут у меня похолодели пальцы. Приказ рёбрам идёт по спинному мозгу через всю шею вниз, а нерв, который гонит живот, отходит от этого мозга раньше, в самой шее. Раз рёбра молчат, а живот работает, мозг в хребте пережат где-то в шее, ниже того нерва. Пришлась бы беда на палец выше, и человек этот уже не дышал бы совсем.

Выходило, что у него сломана или сильно ушиблена шея. С этой минуты голову его я держал сам обеими ладонями, стоя на коленях в пыли, и распоряжался оттуда же.

Мундир на нём был тёмный, с галуном, и через плечо шёл ремень кожаной сумки, сбившейся ему под бок. На медной застёжке сумки я разглядел казённую печать.

— Фельдъегерь, — глухо сказал барон у меня за спиной. Подошёл он неслышно, и голос у него сел. — Казённый гонец, Михайло. Эти с пакетами по всей России скачут, день и ночь.

Что с ним стряслось, мне и объяснять было не надо. Колея в пыли уходила вбок, к канаве, там валялся обломок оглобли, а по краю канавы тянулась свежая борозда. Тележку на спуске занесло и опрокинуло, гонца выбросило головой вперёд, а лошади, видно, понесли пустую тележку назад, к своей станции.

Двое наших кучеров уже подбежали и нагнулись, чтобы взять его под мышки.

— Не трогать! — крикнул я так, что оба отскочили.

— Да помрёт же он тут! — Барон побагровел. — В карету его, и гони в город!

— Лекарь здесь уже есть, Пётр Кузьмич, — сказал я. — Поднимете его за руки, и шея переломится совсем. Тогда он или задохнётся прямо у вас на руках, или до самой смерти пролежит колодой.

Готье, вылезший из кареты следом за бароном, шагнул к кучерам и развёл руки, загораживая им дорогу ко мне.