Онлайн книга «Второй шанс для Лекаря. Том 8»
|
— Оставлять⁈ — загремел барон, вылезая из кареты. — Казённого человека в твоей конюшне⁈ — Сядьте, — сказал я барону. — Браните сидя. Барон сел на ступеньку станционного крыльца и бранился оттуда ничуть не тише. Лицо у него было красное, губы розовые, и мешать ему я и не думал. — Елисей, — позвал я, наклонившись к щиту. — Кто гнал лошадей? — Я… — Лыткин облизнул сухие губы. — Я велел гнать… Мне в Москву… по высочайшему… — Слыхали? — Я обернулся к смотрителю. — Гнать велел сам фельдъегерь. Ямщик ваш ни в чём не виноват. Ямщик посмотрел на меня так, что мне стало неловко, и шмыгнул в конюшню. Подорожная, казённая бумага на почтовых лошадей, лежала у Лыткина за обшлагом. Прочесть её мне было можно, бумага эта открытая. Фельдъегерь Елисей Лыткин ехал по высочайшему повелению из Санкт-Петербурга в Москву, и лошадей ему велено было давать немедля. Сумку же я не тронул, потому что знать, что в ней лежит, мне было не положено. Смотрителю я написал расписку на листке из записной книжки и отдал ему в руки. «Фельдъегеря Лыткина с запечатанной сумкой принял и везу в Мариинскую больницу, на Литейную. О том сам дам знать по начальству. Лекарь Салтыков». Смотритель прочёл её, сложил вчетверо и спрятал за пазуху, и только тогда от меня отступил. Верхового на почтовой лошади я тут же отправил к себе на двор за Рогатку, за моим помощником Терентием. Пока меняли лошадей, я выпил стакан чаю у кареты, а тётушкам подали постные пироги, с капустой и с грибами. Старшая держала свои часы на коленях и прикрывала их от пыли концом шали. Голые, по её словам, часы мёрзли. За станционным забором темнели липы Царского Села. Где-то за ними, вёрстах в трёх, лежал Павловск, и в нём проводила лето вдовствующая государыня, та самая, за чьей Мариинской больницей я числился. Наконец уже в сумерках мы въехали в Петербург. На Литейной обоз разделился. Тётушек с баронессой и Настей повезли на Кирочную, в мой новый дом, и барон поехал провожать их сам, так и не сняв с груди сумку. Я же с телегой свернул к Мариинской больнице. В приёмном дежурил Плетнёв, который с весны ходил у меня вторым. Увидав меня, он ахнул, увидав щит с мундиром, ахнул снова и побежал будить людей. Его я не видел ещё с тех пор, как снова уехал на войну. Потому он так и отреагировал. Давно меня тут не было… Терентий нагнал нас у самых ворот больницы. На моём дворе за Рогаткой делают трубки и перевязочные пакеты и учатся мои двадцать фельдшеров, и всем этим он заправлял, покуда меня не было. Архипа он помнил и к плечам встал молча, а голову я опять взял сам. Гонца переложили с телеги на кровать прямо со щитом. Мочу ему пришлось спустить серебряной трубочкой: сам помочиться он не мог, и я велел мерить её всякий раз. Потом Плетнёв поставил ему свечу за ухо, я поймал зеркальцем зрачок и поднёс Гаазово стекло. Кружок нерва за зрачком был чёткий, с ясными краями. Только вспухает он позже, к концу суток, и зрачки я велел глядеть со свечой при каждом повороте. Белены я не капал, при ушибленной голове зрачки нужны были мне свои. — Поворачивать его всякие два часа, как Архипа, — сказал я Терентию. — Только голову держит один человек, и считает тоже он. Голова идёт вместе с плечами, ни на палец вперёд. — Понял, барин. Кологривов, ночевавший в больнице при тяжёлом больном, заглянул в дверь, поглядел на щит, потом на меня и поморщился. |