Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 48 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Гааз долго молчал. Потом подошёл к окну и постоял там, заложив руки за спину.

— Таких у меня семеро, — сказал он, не оборачиваясь. — Двоих я лечу с тех пор, как принял больницу. Ни одному не стало лучше.

— Зеркало покажет, кого из них есть смысл лечить.

Он обернулся, и я увидел, что он уже решил.

— Сегодня вечером, здесь, — сказал Гааз. — Только с согласия больного. И лампу держу я.

— Согласен.

Служителя Гааз тут же послал на Кузнецкий мост, к Тибо, сказать, чтобы к семи вёз мои зеркальца прямо сюда. Стекло он достал из шкапа сам, двояковыпуклое, в латунной оправе, из тех, что надевают слепцам после того, как катаракту уколют иглой. Таких у него лежала целая коробка, и одно он сразу отложил для меня, а я пообещал ему взамен второе зеркальце от Тибо.

— Белены я им закапаю с обеда, — прибавил Гааз. — Зрачок от неё раскроется во весь глаз. Так нынче делают перед тем, как колоть катаракту.

Про белену я знал. Немецкий окулист Химли стал расширять ею зрачок лет шесть назад, и Гааз, выходит, следил за новым лучше иных профессоров. Для его семерых пациентов это было как нельзя кстати.

Потом Гааз взглянул поверх моего плеча на Настю, которая всё это время стояла у двери с папкой под мышкой.

— Мадемуазель тоже будет в палате? — спросил он с сомнением.

— Мадемуазель рисует анатомические таблицы, — сказал я. — Их смотрела государыня и велела отдать в Смольный, девицам в образец.

Гааз поклонился Насте так низко, что она покраснела до ушей.

Наконец мы оказались в маленькой палате, при свечах. Тибо пришёл к семи с двумя вогнутыми зеркальцами на роговых ручках, и окошки в амальгаме он соскоблил чисто, я сразу проверил их на свет. Гааз поставил кенкет — масляную лампу с высоким стеклом за правым ухом того, кого смотрели, чуть позади, и сам встал при нём, как обещал.

Там, в моём времени, свет давала лампочка в самой ручке прибора, и смотреть нас учили прямо, глаз в глаз. Здесь лампочки не было, был кенкет. Свет его я ловил вогнутым зеркальцем и посылал в зрачок, а перед глазом на ладонь держал сильное стекло, и картинка выходила перевёрнутой, зато светлой и широкой. До такого способа додумается немец Руте только через год после Гельмгольца.

Первым сел Тибо, как и уговаривались. Я поднёс зеркальце к своему глазу, поймал светом зрачок Тибо, и в нём разлилось красное сияние. Больше ничего я не видел, сколько ни водил стеклом. Пальцы у меня взмокли, Гааз за плечом молчал.

Я отвёл стекло на палец от его глаза, потом подал на волос к себе, и из красного тумана выплыл бледно-розовый кружок с чёткими краями. От него ветками расходились жилы, светлые и тёмные, и всё это стояло вверх ногами, как и положено.

Смотрел я, затаив дыхание, а потом убрал стекло и поглядел на зрачок издали, в одном красном свете. По краю его темнели тонкие спицы, сходившиеся к середине.

— Мсье Тибо, — сказал я, опуская зеркальце. — Хрусталик у вас начал мутнеть. Оттого вам и двух свечей мало.

Тибо сидел не шевелясь, и я видел, как пальцы его на коленях, те самые, что точат стёкла, медленно сжимаются в кулаки.

— Когда катаракта созреет, я её уколю, — тихо сказал Гааз. — Я, мсье. Своими руками.

В моём времени мутный хрусталик меняют за четверть часа на искусственный, и человек уходит домой на своих ногах. Здесь его сталкивают иглой на дно глаза и видят потом через толстые стёкла, вроде того, что лежало теперь у меня в кармане, да и то не всякий. Обещать Тибо я ничего не стал.