Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 13 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Догадался, кого я собрался взять с собой на войну.

— Никитин, — произнёс он ровно. И тяжело вздохнул.

— Да. Никитин, — я сел напротив. — А теперь я скажу вам почему, и вы меня выслушаете, потому что решение это далось мне тяжелее всех, что принимал за последний год.

— Не трудитесь, Михайло Алексеевич. — Штосс сложил руки на тетради. — Я вам сам скажу почему, а вы поправите, ежели совру. Ежели уеду я, встанет счёт. Не только мой военный лист, что мы затеяли. Встанет вся отчётность двора, приход, расход, жалованье, аптека, варка. Порфирий Саввич ведёт бумагу судейскую, а числовую веду я, и второго такого дурака, чтобы любил цифру больше жалованья, вы за месяц не сыщете. Стало быть, я тут подпора, которую не вынимают. Всё верно?

— Всё верно. Кроме дурака. Я бы вас дураком ни за что в жизни бы не назвал.

— Дурак не в обиду, я в этом слове давно живу. — Он чуть двинул углом рта, что означало у него улыбку. — Стало быть, едет Алексей. Руки у него лучше моих были даже тогда, когда мои не тряслись. Он молод, неопытен, но очень хорош. И это дорогого стоит. Решение правильное, и другого я от вас не ждал.

Он говорил всё так же ровно, глядя мне в глаза, и я вдруг понял, чего стоит эта ровность. Не ему. Мне.

— Иван Георгиевич. Скажите мне правду, и я с этим уйду. Вам обидно?

Штосс помолчал. Снял очки, протёр их лоскутом, надел.

— Мне было обидно в девяносто девятом, когда руки затряслись, — сказал он наконец. — С тех пор я свою обиду веду в отдельном листе и итог не подвожу. А вам скажу другое. Вы едете туда, где всё, что мы с вами затеяли, будет проверено по-настоящему. Не комиссией, не правлением. Войной. И мне надобно знать, что там выйдет. Надобно сильнее, чем ехать самому. Оттого просьба у меня одна.

— Говорите, я выслушаю. Чего хотите? — спросил я.

Он подвинул ко мне чистую тетрадь, новую, в серой коже.

— Шлите мне цифру. С каждой оказией. Сколько поступило, сколько померло, отчего, при каком порядке. Хоть на клочках, хоть карандашом, я разберу. Я заведу здесь счёт вашей войны, и когда вы вернётесь, мы с вами будем знать про неё то, чего не будет знать ни один генерал.

Я взял тетрадь. Она была легче пёрышка, а своим смыслом весила больше всего моего дорожного сундука.

— Уговор, Иван Георгиевич.

* * *

С Никитиным я говорил назавтра, в больнице, отозвав его из перевязочной.

Он выслушал, и я увидел, как радость всплеснулась в нём и тут же осела, потому что Алексей Степанович за этот год выучился не только работать руками.

— Стало быть, я… — Он вытер ладони о фартук, хотя они были сухие. — Готов. Точно готов! Но один только вопрос. Михайло Алексеевич, а палаты? А двор? На кого ж я…

— Палаты на Плетнёва с Кологривовым, они нынче одна артель. Двор на Штосса и Ртищева. А ты со мной, и вот зачем. — Я взял его за плечо. — Не помощником, Алексей. Помощников мне там дадут казённых. Ты поедешь учителем. Всё, чему я тебя этот год учил: руки, счёт дыхания, сортировку, камень, чистоту — теперь ты будешь передавать чужим фельдшерам и сиделкам по десять раз на дню, злым, усталым, которые станут глядеть на тебя, как на барчука. Это тяжелее, чем резать. Понял, на что едешь?

Никитин поглядел на свои руки. Потом на меня.

— А ежели я там оплошаю? — спросил он тихо. — Тут за спиной вы. А там я стану учить, и всякий спросит: а ты сам кто таков? Фельдшерский сын из Мариинской.