Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 68 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— В железа тебя ещё успеют. Ежели соврал хоть в слове.

Не соврал. Это я видел по нему так же ясно, как видел две недели назад его страх.

Отпустили мы его на другое утро, с попутным обозом. У ворот он обернулся, поклонился больнице в пояс всей разом, и Никитин рядом со мной хмыкнул.

— Жалко дурака, Михайло Алексеевич. Ведь употребили мужика втёмную и выбросили.

— Жалко, — согласился я. — Только заметь себе, Алексей Степаныч, как чисто употребили. Бумага, печать, деньги малые, наука для лекаря. Тут всякий шаг вперёд продуман. Такие люди по уму работают.

А наутро я сидел у Андрея, и брат мой слушал меня, не перебивая.

— Казённого требования на медь по шлиссельбургской описи не было, — сказал он, когда я закончил. — Я справился ещё вчера, по твоей записке. Ни от военного ведомства, ни от какого иного. Бумага поддельная. Это уж точно ясно. Что б меня, Михайло! Вроде лекарем трудишься, а вечно умудряешься ввязываться в какие-то неприятности. Ты, должно быть, первый лекарь в истории, вокруг которого такие интриги крутятся.

Я невольно вспомнил про Виллие и отметил для себя, что у главного лекаря империи когда-то интриги были и похлеще. Но об этом промолчал.

— Ты мне лучше скажи, брат, а насколько трудно такую бумагу сделать? — перевёл тему я.

— Смотря кому. — Андрей поднялся и прошёлся по кабинету. — Ты вот что пойми. Мужик ваш её в руках держал минуту, на морозе, в сумерках. Тут и стараться особо не надобно, была бы бумага гербовая да печать хоть какая, хоть от старого прошения срезанная. Такие дела делаются в день.

— И всё же тут явно замешаны высокие люди, — подметил я. — Не мужик же с улицы клепал такую бумагу?

— Нет, мужику с улицы такое сделать никак. А человеку при бумагах… Гербовый лист купить не трудно. Слог казённый надобно знать, форму знать, печать резаную приложить. Это особенно быстро для того, кто в присутствии служит. — Он остановился. — Ты понимаешь, что это значит, Михайло?

— Понимаю. — Я глядел в окно, на белую Сергиевскую. — Это значит, что искать надобно не вора с ломом. Искать надобно человека при бумагах.

И пальцы в чернилах, о которых говорил Митрий, легли в эту мысль как влитые.

* * *

За помощью в этом деле я собрался в соседний дом. К своему уже, можно сказать, доброму другу Балуеву. И шёл я к нему не с пустыми руками.

Степан Ильич принял меня в кабинете, среди детского гвалта, который в этом доме не смолкал, кажется, никогда. Дуняша, как мне было с гордостью доложено с порога, выговорила первое слово, и словом этим, к неудовольствию отца, вышло «дай», а не «папа».

Балуев выслушал про Ижору, про поддельную бумагу, про Московскую заставу. Усмехнулся, потёр багровую щёку.

— Вот с этой информацией теперь точно сыщем, — сказал он просто. — Медь в сорок вёдер за заставой — это вам не иголка в стоге. У меня по весовым и постоялым дворам людишки прикормлены, к завтрему начнут спрашивать.

— Степан Ильич, я ведь к вам уже в третий раз за такой службой, — я выложил на стол приготовленный конверт. — И всё в долг да в долг. Извольте хоть теперь за хлопоты…

Балуев поглядел на конверт и резко переменился в лице.

— Уберите, — проговорил он, и тут же побагровел. — Уберите, господин Салтыков, покуда я не обиделся всерьёз. Вы мне десять душ детей от чёрного страха отмолили, а он мне конверты… Уберите, кому говорю!